Я вам о любви обещал рассказать. Ну помните, когда фура с мужем-дальнобойщиком в рейс отвалит и… Люда, заведующая по учебной части, с мелированными волосами и глазами, как у косули, встретит меня в шёлковом халатике. Не помните? А я всё равно расскажу.
Не знаю, той ли вы любви ждёте… Или вообще, всем похуй, что там люди друг другу в души наваливают. Но зато потом волнения всякие, порывы, трепет и танцы в лунных отражениях. Да у любого поэта спросите!
А вот я, после разговора с приятелем Аркашей, стоял на тёмной улице и думал об унитазе, который ему гости свернули. Зачем мне идти в эту весёлую квартиру, полную хищных дам и песен Макса Фадеева? Ну, вот вы бы пошли? Верю, вы бы — пошли. И я бы пошёл, но мне помешал тот доходяга — с крыльями за спиной. Выскочил, подлец, прямо из-за пушистой туи и руками замахал, словно глухонемой.
— Уйди, кто ты там! Я путь свой продолжу, — сказал я ему.
— Твой путь полное говно, Беспяткин. Все твои пути паскудно пахнут, — крикнул он мне и мечтательно втянул воздух широкими ноздрями.
Я тоже понюхал, чем вокруг меня пахнет. Аромат горелой изоляции — где-то цветмет обжигают. Да, есть такое. Откуда-то потянуло жареным мясом со специями. Руки я нюхать не стал — чтобы волшебство не испортить.
— Всё как обычно — капитализм, — ответил я ангелу.
— Нет, не всё. И не капитализм. Есть тихие места в этом мире, а в них ждут тебя с чашкой зелёного чая и сушками, — пропел он мне как-то подозрительно.
— И без водки?
— Без водки.
— Сушки?
— Сушки.
Тут же пропал он, как икота. Вот был — и нету.
Я увидел, что шнурок у меня развязан. Пока завязывал его, внезапно вспомнил о той, которая регент — в церкви псалмы распевает, иль что там нынче поют. Подумал я о тишине; о квартире, убранной пылесосом; о столике в кухне с «ночным светом» и о плетёной вазе с сушками и зефирами. Да, там точно есть зелёный чай! Там никто ломать унитазы не будет и Фадеева не слушает. Но ждут ли меня? Нужен ли я регенту с красивым именем Алла? Вот сейчас и проверим. Только ночной звонок выявит настоящую, как там её… Да ладно. И я позвонил. Ответ был пугающим, на первом гудке.
— Привет, Беспяткин!
— Здравствуй Алла.
— Всё по улицам бродишь?
— Нет, то есть да.
— Приходи.
— Я адрес не знаю.
— Торговая три, квартира десять, второй этаж…
И разговор прервался. Хотел я удивиться, но передумал. Ведь было же сказано ранее, как всё произойдёт. Как-то так. И пошёл я от греховных помыслов к умеренным соблазнам. И пути мои уже не пахли говном, хоть и далеки были, сложны топографически и порой во тьме терялись.
Но зато я вспомнил, как привёл отец Андрей на вечеринку эту женщину с духовно правильным голосом и не повреждённой совестью. Конечно, пели мы тогда не «Богатии обнищаша и взалкаша… уклонися от зла, и сотвори благо», а «Я прошепчу тебе ласково, Нежной рукою обниму, Солнышко ты моё ясное, Я не отдам тебя никому…»
Да как пели-то! В рюмки лились струи хмельные от лозы светлой. И заглядывали мы в глаза девичьи, словно в деревенские колодцы, в которых небо летом от жары прячется.
И социалист Влад, и скупщик шкур Юденич, и отец Андрей, и сварщик Ручкин – все, кто мужеского полу был, принимали женские атрибуты за чистую монету. А сами дамы плыли в танце перед нами, словно искры от пионерских костров. И она, эта странная Алла, выводила сопливую эстрадную песенку на уровень благостной молитвы, но без жуткого церковного завывания. Мы же тогда два раза в «ночной» бегали за кагором и перцовкой.
И вот я иду к той, которая прошлый раз сказала мне: «Ты, Беспяткин, человек добрый, но руку убери, а то батюшка смотрит…». И да, поп смотрел на нас глазами Иеговы. Красным немигающим оком жёг он наши души. Вот вам и вся религия на блюде, граждане.
Тот вечер оставил во мне пару внутренних ожогов и заветный номер телефона. И если бы не телеведущая Анюта, с глазами полными вермута, то я бы призвал тогда Сатану для юридической помощи.

* * *
У подъезда я потыкал в кнопки домофона. Заиграла музыка. В динамике пропело «Открываю!» и пискнул запирающий магнит.
С барабанной дробью сердца я поднялся на второй этаж. Открылась дверь и регент Алла таинственным силуэтом завершила мой ночной путь. Весь поганый мусор урбанистического хаоса остался там, далеко в вонючих коллекторах сточных систем города.
А тут, в однокомнатной квартирке с ковролином и волнистыми обоями, всё только рождалось. Полочки с книгами, бумбокс какой-то, плюшевый диван серых оттенков и цветы на подоконниках. В кухне, как я и думал, столик, ночник и чашки в блюдцах. А в плетённой вазе те самые сушки. Ну, вы же понимаете, что в тот момент из бумбокса звучало? Конечно же — Love of My Life…
Мы сидели лицом к лицу, словно на пасхальной открытке, и пили зелёный чай, посланный нам провидением. И я не знал, что говорить. Любые слова могли бы испортить музыку, смешавшую бытие и сознание, прошлое и настоящее, громы и тишину. Я только улыбался и прихлёбывал напиток, терпкий как та любовь, о которой я хотел вам рассказать когда-то. И хозяйка улыбалась мне, а пар из чашки размывал черты её — как в фильмах о петлях времени.
Но если так всё время улыбаться, то чай остынет и сушки никто не сожрёт. Любовь, она материальна, вы же знаете. Пока люди свои арфы в унисон настраивают, окружающая среда готовит им подленький катарсис. Все мелодии и ритмы навек останутся в памяти, а поцелуй даст старт рукам и прочим членам, к экстатическому марафону. Тут уж насколько дыхалки хватит и гормонального фона.
— Ты иди в ванную, — мило приказала мне Алла.
И я пошел в совмещённый санузел, словно выигрыш в лотерею забирать. А там были полотенца, мыло и чешский смеситель. Залез я в ёмкость эмалированную и водой баловаться начал в ожидании чуда. Но чудо не пришло. Да и с хуя ли оно тут в ванной нужно, если есть диван плюшевый и цветы на подоконниках? Зато я свежее стал и песни на время из головы убрал.
Вошёл я в комнату с чужим полотенцем на поясе. А там она, регент, сидела на диване с телефоном в руках и халат её был почти распахнут. В телефоне робко мигали какие-то сообщения.
— Позвони мне, позвони, — пропел я, пытаясь скрыть пошлые обертона.
Алла швырнула мобильник в угол и, скинув халат, подошла ко мне. Полотенце я убрал сам. Дольше уже не о любви будет. Незачем вам знать все эти людские секретики. Их полно в Интернетах и на литературных конкурсах…
А вот потом, после полового фитнеса и торжества инстинктов, можно открыть глаза и взглянуть на мир, полный книжных истин и мятых простыней.
— Я открою балконную дверь? — спросила женщина.
— Это твоя дверь, открывай. Сегодня все двери открыты! Сегодня ночь открытых дверей, Алла! — ответил я, опять почувствовав какую-то нелепость в словах и окружающем мире.
Но моя регентша вроде ничего такого не замечала. Добрая луна осветила её гибкое тело в дверном проёме лоджии. Это было искусство! И прохладный осенний ветерок, скользнувший по спине, был лёгок, как мазки абсентиста Дега. Я снова захотел чая, только не мог самолично просить его, словно побирушка. Тут всё само собой должно как-то.
Но Алла стояла на балконе и я малодушно подумал, что обо мне забыто было. Её мысли, походу, улетели куда-то за пределы лоджии, а я тут на диване ничем не примечателен и хуй пойми кто. Это было глупо и я, одев штаны, тоже вышел на балкон. А там была осенняя прохлада, свет луны и спящий дворик с асфальтированной парковкой для транспортных средств.
Конечно, не всё кругом спало или тихо дремало. На детской площадке скрипели одинокие качели, а на парковке топталась бородатая фигура в распахнутой куртке. Человек тот был занят сугубо романтичным делом. Опуская в банку с белой краской широкую кисть, он выводил на асфальте кривыми буквами: «Алла, я тебя люб…»
Не знаю как вам, а мне эти слова показались дикими и несвоевременными. Я уже понял, кто там изливает душевные муки и кому. Но регент Алла стояла, словно вампир — белая, голая, холодная и жестокая. Она ждала последнего символа. А им был восклицательный знак.
Отец Андрей поставил банку с краской на газон и обратил чело к вожделенному центру своей роковой вселенной. А там, на балконе стояла она — ледяная и строгая. Как палач на лобном месте. Рядом был замечен я в виде постыдного орудия казни — такой засаленный топор с тупым лезвием. Ну и чтобы сказал тот придурок ангел по такому поводу? Сушки? Чай зелёный?
Я вернулся в комнату с «двойкой» по поведению. А снаружи, железная дева твёрдым голосом молвила: «Иди к матушке святой отец. И Бог простит тебя когда-нибудь…». Затем балконная дверь захлопнулась.

* * *
Я уже шнуровал кроссовки, когда Алла спросила:
— Ты сердишься или стыдишься?
— Иду спасать человека, — ответил я.
— К этому Аркаше опять потащитесь?
— Сначала туда. А там как Бог укажет.
— Бог ушёл от вас, глупцы.
— А зачем он тогда ангелов присылает?
— Это не ангелы, а души неупокоённые кружат вас во грехе и пустоте.
— Оно им надо?
— Им нет, а мне…
— Тебе? Ведьма ты, но поёшь красиво.
— Да, я пою красиво… Не обижайся.
Я торопливо покинул уютную квартирку с волшебной кухней и совмещённым санузлом.
На углу у «Сбербанка» шевелился батюшка, хлеставший из бутыли кровь Христову. Сначала он хотел этой посудой попасть в мою голову, но потом протянул её (бутыль) мне. Я тоже причастился и было в тех глотках нечто большее, чем обороты и градусы.
— У Аркаши унитаз сломали и ночь эта полна подлой магической дряни, — сообщил я о своих подозрениях.
— Да полна… И я хотел бы попросить… – краснея, вздохнул отец Андрей.
— Я — могила!
— Добре, вон такси тоскует. Едем.
И улетели мы на хату, полную тех хищных дам и песен Макса Фадеева. Там есть люди, которых понять можно и прощать желательно. Там не плетут интриги, а сразу лезут в драку. Там не любят стихи Бродского, а поцелуи мимолётны и легки, словно перья в вакууме. Там все и остались до светлого воскресенья.
И лишь я отдыхать отправился к Люде, заведующей по учебной части, с мелированными волосами и глазами, как у косули. А всё потому, что получил милую смс-ку со словами: «Уехал…». Как вы, думаете какая музыка звучала в этот момент из уставших колонок? Ну, конечно же, Nothing Else Matters…