Театр! О, что такое театр?! Это гнездилище лицедейства и искусственных жестов. Актеры выходят на сцену, чтобы показать зрителям иллюзию жизни, пропущенную через кишечные тракты драматургов и режиссёров. И люди ходят в театры в надежде получить некое представление и, в целом, понять свою роль в мироздании. А вот мы с негром вошли в театр на Семёновской для того, чтобы выпить, развлечься и нарушить несколько заповедей.
Главреж Шац вполне логично встретил нас у входа, внимательно определяя наше состояние — как душевное, так и финансовое. Этот крендель всё видит. Но он всегда вежлив, даже если у тебя в кармане двадцать четыре рубля и пятьдесят копеек. В данный момент ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что сегодня опять будет разбит портрет Льва Толстого в вестибюле. Он меня вообще насквозь видел.
— Доброе утро, молодые люди! — любезно пропел он.
— Здравствуй, сын Сиона! — крикнул я. — Собирай, товарищ, труппу. Сегодня будет бенефис.
— Вам дежурную или элите?
— И ту, и другую…
— Воля ваша, господа! — согласился он, просчитав прибыль в своем иудейском мозгу.
И театр ожил. Захлопали где-то двери, зазвучала бодрая музыка, зазвенел фарфор и дешёвое стекло. Зуаб, с раскрытым ртом, смотрел на всё это, как будто только что вагина вытолкнула его на свет божий, а повивальная бабка перегрызла пуповину. Да, видно у них в Заире нет не только заборов, но и театров.
Внезапно, как всегда, появился журналист Якин. Это придало ещё немного хаоса.
— Этого надо отдать, — шепотом заявил он, кивая на Зуаба.
— Что у них там, недостаток негров? — удивился я.
— Есть такое, но….
— Тогда забей, Федя, и не мути воду. Зуаб угощает.
Чем мне нравятся «жёлтые» журналисты, так это тем, что они всё понимают с полуслова. Якин торжественно махнул рукой и побежал звонить знакомым, по пути пропуская утренние стопочки. Мы с негром пошли в зрительный зал.
Там всё утонуло в дорогом малиновом бархате — кресла, полы, шторы. Материал хорошо глушил звук и если тебе, читатель, вдруг захочется во всю глотку возвестить миру, что жизнь прекрасна, ты услышишь свои слова, словно они отразились от крышки гроба.
Мягкий свет огромной люстры с золотыми цацками таинственно ниспадал нам на макушку и заставлял задуматься о главном. И главное не заставило себя долго ждать.
Заскрипели кулисы. Раздвинулся тяжёлый занавес и сцена, уставленная декорациями от «Ромео и Джульетты», выплыла перед нами в матовом свете софит, палитра которых эволюционно переходила от светло-зелёного, до ультрафиолета. На улицах воспетой Вероны царило приятное оживление. Полуобнаженные красавицы элегантно накрывали стол.
Я не первый раз пирую на сцене, но Зуаб, по-видимому, был в растерянности и, словно лошадь, вертикально качал головой. Сначала я испугался за его рассудок, но потом вспомнил испанскую работорговлю и успокоился. Негр был ошеломлён и тихо шептал:
— Ибана рот…

Ай да Шац, ай да сукин сын! Чуть в глубине кулис божественно пиликал скрипичный квартет. Что-то там из Брамса или хуй его знает из кого. Но мелодия вставляла — как вторая затяжка афганских «шишек».
Якин был уже на сцене и подавал какие-то морские знаки. Мы поднялись из зала величественно, как инопланетные пришельцы, посетившие Кремль.
— Прошу к нашему шалашу, — пел маститый журналист, начисто забыв про международные конфликты и жену.
— Ты старайся держать себя в руках, — предупредил я его.
— Не еби мне мозги, Беспяткин, — куртуазно обломил он меня. — Я знаю, что делаю. Твой негр нам сегодня ещё послужит. Грохотов звонил и просил без него не начинать, он мэра везёт.
— Нахуй нам эти величества?
— Его просто некуда деть. Да и «синий» он, если что.
— А платить за него Пушкины будут?
— Я заплатить! — вдруг встрял Зуаб. — Не ссорьтесь, люди.
Да, видать его сильно нахлобучило. Ну и чёрт с ним! Моё дело предложить и предупредить. И вообще, мне уже давно пора выпить. Да и негру тоже. Всё, что Шац послал к нашей трапезе, заставило меня процитировать меня.

Тут такое началось!
Мигом все перееблось.
Но к обеду обернулись —
Стол стоял, и ножки гнулись.

Пища была из местного буфета — а это значит, что закусывать мы будем не щупальцами кальмара за сорок пять рублей.
Я вогнал в себя настоящую хлебную водку и сверху положил начисто лишенный греха ломтик осетринки. Негр сверху ничего не положил. Якин пил и жрал, жрал и пил. Это отличительная черта всех серьёзных журналистов. Прибывший Грохотов, уложив мэра где-то в зале, питался как и положено шофёру суперкласса. Он пил текилу и хрустел солёными рыжиками. Округ стола сидели красивые дамы, какие-то пидоры-халявщики и снабженец Тухленко из строительной конторы «Пружина-сервис». Звенели столовые приборы и булькало спиртное. Скрипичный квартет старался вовсю. Интересно, сколько Шац им предложил?
Трапеза постепенно превращалась в обычную пьянку. Её надо было спасать. Я наклонился к Якину и, жуя салями, прошептал:
— Задвинь речь, Федя.
Тот кивнул, проглатывая оливку, взял неизменную стопочку и встал. Гул жующих и икающих людей не пропал, а лишь усилился. Мельхиоровые вилки скребли полупустые тарелки с картошкой «фри» и салатом.
Якин прочистил горло и рявкнул:
— Жрать отставить!
Вот это, я вам скажу, тишина настала! Только сволочь Тухленко успел всосать в себя жирную молоку.
— Граждане и гражданки! — вещал журналист Якин, плеская водку. — Россия верила нам, а мы её обманули. Сволочи, пирующие в час великой скорби и нищеты. Осквернённый некрополь отчизны на вашей совести. А есть ли она, эта совесть? А есть ли она, эта Россия? Нет ни хуя ни того, ни другого! Есть эфир, пронзенный солнечными фотонами, и голодные мрази, пожирающие лангустов с полным отсутствием уважения к конституции (лангустов, кстати, на столе не было). Моральная дефекация, господа. Разве это хотел увидеть Карл Маркс? Разве ради этого Христос кончался на кресте? Нет! Они хотели видеть людей, идущих к свету. И чтоб сердца их бились в унисон с революционным пульсом, а глаза смотрели чисто и в них бы проглядывалась вера! Вера в торжество бытия над сознанием. Платон лоханулся со своими двучеловеками! Каждой твари по харе! Епископ Беркли — теологический отморозок с криминальными наклонностями. Один только Гегель — настоящий пацан, да и то потому, что немец. Тухленко, ты жрёшь рыбу, но никогда не станешь апостолом! Итак, я пью за юбиляра!
Концовка речи всех насторожила. Даже меня. Какой, блядь, юбиляр? Я тыкнул журналиста в бедро вилкой. Тот в одиночестве выпил, мутно посмотрел на меня и выразительно сказал.
— А у нашего гостя из Заира сегодня день рождения.
— Неужели? — ехидно спросил Грохотов.
Негр к этому времени уже опустил чело в тарелку. Якин сильно толкнул его в плечо.
— Yes! Спасибо вам, браты! Хоп! — резво встрепенулся Зуаб.
Тут всех прорвало. Гости кинулись поздравлять именинника, который ничего не понимал, но дико радовался неожиданному вниманию. Я тихонько отвёл Якина в сторонку и сказал:
— Это ты хорошо придумал, а то, как-то без повода….
— Да ладно, хуйня и негру приятно, — вдруг застеснялся журналист.
К нам подошёл Грохотов.
— Сегодня у мэра день рождения, — сообщил он.
— Какая, нахуй, разница, — сказал я.
На этом и порешили.
А гульбище набирало обороты. Откуда-то притащили искусственную новогоднюю ёлку и бенгальские огни. Начинающая поэтесса Андромеда захлопала в ладоши и прочитала какую-то дрянь. Все стали поздравлять друг друга с Новым годом. Идиотизм в тринадцатой степени. Хоровод вокруг мраморной колонны. Блядь, не этого хотелось! Ближе к полуночи очнулся глава администрации и, как тень забытых предков, забродил меж танцующих пар.
Пел Джо Кокер в магнитоле. Скрипачи порастеряли свои инструменты и наперебой приставали к молоденьким актрисам. Старых актрис никто и даром не хотел, поэтому они пили с осветителями и жаловались на скудность репертуара.
Постепенно пары стали расползаться по углам на предмет необузданной похоти. Начинающая поэтесса Андромеда ушла с Грохотовым и перестала быть начинающей.
Я сидел за столом, словно меня исключили из комсомола. Я как будто потерял что-то важное и нужное. Нет, я тоже хотел романтических забав. Но чтоб с большой буквы, как в эпоху «золотого века». Эта нероновская оргия заебала до блевотины. Якин тоже скис в окружении сексуального эстетства и половой неряшливости.
Появился Грохотов и сказал:
— Эта дура сосет также, как и пишет.
Налицо признаки душевного отравления. Пора менять среду. И тут я вспомнил о негре.
Батюшки, куда же он делся? Ведь у него все деньги и дух дикого воина.
— Грохотов, найди негра и давай валить отсюда, — попросил я шофера.
Тот мгновенно исчез и через пять минут привёл Зуаба, на правой руке которого повисла актриса Вострикова, пытаясь расстегнуть тому ширинку. Негр был в восторге от белой женщины, не зная, что семь человек уже ловили от неё триппер, а один стал гомосексуалистом.
— Зуаб, хочешь увидеть ночной город и его великие тайны? — спросил я, пока Якин хитрыми пассами отфутболивал актрису в глубину сцены, где её пожирал красными глазами вконец очухавшийся мэр.
— Да, да! Ночной город, билять! — обрадовался негр.
Мы переглянулись и незаметно покинули театр, предварительно сунув Шацу стопочку денежных знаков. Почему-то за нами увязался снабженец Тухленко. Да хуй с ним. По еблу он рано или поздно получит, а пока пусть его.
Ах, да, забыл. Проходя по вестибюлю, я со всей дури всадил пустую бутылку в портрет Льва Толстого. Портрет треснул и надломился, в том самом месте, в котором я его прошлый раз захуячил. Не люблю я этого графа ещё со школы. Из-за бороды не люблю и вообще. А граф-писатель смотрел на меня с портрета и как бы говорил:

— Ну, блядь, помяни моё слово, сегодня что-то случится и явно не в твою пользу.
Я мысленно послал его в жопу. Так мы и поговорили сквозь века и расстояния.

Total Page Visits: 7 - Today Page Visits: 1