Ещё недавно, у нас в городе ходили троллейбусы. Это такой хороший вид общественного транспорта и даже говорят экологичный.
Ну там у него (троллейбуса) на крыше два штыря длинных, похожих на усы торчали. Они по проволоке елозили и электричество брали для моторчика. Иногда эти «усы» соскакивали и люди в слоне радостно чмокали губами приговаривая — «вот бля… сейчас водила за верёвки дергать будет, а мы посмотрим.»
Любили люди моего города кататься на троллейбусах. И старые и молодые и по полу разные и по национальности — все катались. Всем места хватало.
Но, не всегда. Иногда мне не хватало и… армянам.
Не знаю почему, но с армянами в троллейбусе нам частенько места было мало.
А ведь мы жили на одной улице и пили из одной пивной бочки. И в гости ходили, машины чинили, Шер да Азнавура слушали.
А вот как напьёмся водки так и спорим словно в Думе на темы глупые и человеку мало потребные. То про образование, то про ювенальную юстицию, а иной раз даже про эстраду, что по первому каналу показывают спорим.
А как только дело до драки доходит, то бьем мы друг другу лица без национальной вражды, а просто с досады на песни Аллегровой или убогость какого-то ЕГЭ.
Но, это если за стадионом или в Старом логу, где старые покрышки дымятся.
А в троллейбусе мы толкали друг друга исключительно по причине автомоек.
Вот не нравятся мне эти автомойки в частном секторе, где простые люди огороды копают и белье развешивают.
А армянам там самое благо машины мыть из пылесосов. Вонью шампуня и мерзким шипением сопровождались эти омовения. Ну и деньги конечно зарабатывались. Бизнес, блядь!
А хуле это за бизнес? Честный человек завсегда сам машину помоет и даже тряпкой протрёт лобовое стекло. А остальным подавай сервис. Пижоны какие.
Да ладно. Я о другом рассказать хотел.
Каждый раз на остановке имени революционера Баумана мы с Варданом иль там с Ашотом каким вываливались на асфальт из троллейбуса к ступенькам пункта «Скорой помощи».
Там то нас и брали органы правопорядка за руки и за ноги. Тащили они нас в РОВД, писали бумаги на армян и не писали на меня.
Попробовали бы только написать. Хуй им тогда, а не посиделки в частном секторе с гитарой и бабами.
Но, вот сегодня меня посадили в камеру на втором этаже. Не в «зверинец», как должно по статусу, а в отдельную каморку скорби для преступного элемента.
И понятно стало мне вдруг, что пока бухал я диалектически и классово, мир изменился неприятным для марксизма образом.
Нет, буржуазные хмыри торговали и наёбывали как и раньше, но вот владельцы средств производства поменялись. И даже национальные уши у этих господ мне были знакомы.
Поэтому я сидел на скрипучей шконке злой и опухший словно меньшевик—эссер в феврале 1917-го года. Сквозь решётку светил тусклый фонарь и качались мертвые ветви осенних тополей.
А, я стыдливо подумывал о побеге. После троллейбуса мне стало тоскливо в этой зарешёченной обители духа и плоти.
В ментовке сидят разные люди. Одни по «взрослому» за убиения скупых старух иль за оскорбление чиновников, другие тупо за кражи и кидалово, а третьи низко пав попадают за идею.
Я не знал своей роли в этом спектакле, но и ждать когда тебя назовут виновным в подготовке митинга против коррупции, у меня не было желания.
Итак, что мы имеем? Камеру, пустой коридор на втором этаже и сборище силовых структур на первом.
А ещё, мне было знакомо это здание аж с голоногого детства.
Бывший детский сад «Незабудка». Тут я провел не один год заключения и был бит шваброй за ворованные пирожки с капустой. Била меня повариха тетя Валя – огромная, розовая повариха.
Каждый закоулок этого ветхого дома был мне знаком как белая горячка. Вот только решётки на окнах и дверь, обитая жестью, мешали воспоминаниям. Впрочем, что такое, по сути дверь?
Ведь её можно открыть, в неё можно постучать и вам откроют. Всё дело в том, как постучать и кто откроет. А это всегда можно проверить опытным путём.
Но, мне не дали. Да, мне не дали этого сделать.
Я всегда подозревал, что в некоторых романах про всякие там «уровни» и параллельные реальности есть какой-то намёк, что ли.
Конечно, врут многие, но ведь и Мюнхаузен врал, а оказалось вон оно как. Нет, я согласен, что в человеке заложено немало всякой неизведанной дряни. Вот, например, во мне.
Я практически всегда приходил на пьянки, зная какая будет реальность, и что за её пределами у меня не украдут шапку иль там магический артефакт. Потому что в подсознании моего второго «я» всегда находился какой-то волосатый гражданин и следил за тем, что бы всё было пристойно, ну хотя бы до поллитра.
Впрочем, я не об этом. Я собственно о том, почему мне не дали постучать в дверь.
Короче, он появился справа, а она слева.
— Адам – сказал он.
— Ева – сказала она.
— Ну меня вы знаете – ответил я и протянул Еве зелёное яблоко.
Она взяла его и бросила в угол. А оба голые и неприятные по виду и запаху.
— Съебаться хочешь? – спросил Адам.
— Хочу – ответил я.
— И чего стоим? – спросила Ева.
— Думаю – огрызнулся я.
Меня всегда раздражало, когда галлюцинации начинают выёбываться и утверждать, что всё в мире хуйня, пустяки и почему собственно я этого не понимаю.
— Всё давно придумано, с начала времён – сказал Адам.
— Вы о хождении сквозь стены, так это действительно хуйня, я прямо сейчас и пойду на улицу – продолжал злится я.
— Ну, так и иди – воскликнула Ева.
Я, накалившись до предела, шагнул к стене и дальше.
О-ох, как я уебался об неё. В голове зазвенела весенняя капель и мандолина. На лбу вскочила героическая шишка.
— Что, блядь, убедились, весело вам? – заорал я, оборачиваясь к старым греховодникам.
В камере никого не было. Меня опять наебали. Нагло и предсказуемо.

И тут я услышал, как за дверью кто-то, кому-то втолковывал.
— Видишь, он уже башкой о стены бьётся, потом, гляди, удавится на батарее – шептал низкий голос.
— Не удавится, это его «белка» стеганула, «отойдёт», не в первый раз – возражал голос высокий.
— Старшой, предупредил, что б никаких потрясений или увечий, иначе сам знаешь…
— Ну, давай свяжем его козла и делов то.
Мне не понравились эти разговоры, а ещё больше мне не понравились действия тех кто, оказывается, охранял меня как мумию в музее.
Два лица в сержантских погонах, отворив дверь, вошли ко мне в гости с ремнями в твёрдых руках.
Войти-то они вошли, но меня не увидели.
Я и сам-то себя не увидел поначалу, но потом пригляделся. Ну вот же я сквозь дверь прошёл наружу ещё раньше чем стража во внутрь.
Значит есть во мне эта сила предпохмельная дающая магические бонусы в виде странных диффузий сквозь твердые предметы.
И дверку я закрыл обратно, и засов задвинул, чтоб тем с ремнями не повадно было людей связывать.
Не спрашивайте как и почему это происходит в редкие дни, когда фонари светят и кривые ветви качаются на осеннем ветру словно самоубийцы.
Просто пошёл я вдоль коридора на выход к лестнице со скрипучими ступенями.
А на лестнице кровищей всё залито и дым сигаретный витает.
Нет, вернусь-ка я обратно в камеру, пускай те с противными голосами сами разбираются тут.
И я вернулся. Да только зря.
В камере моей лежали размеров разных куски мяса, располосованные вдоль и поперёк колючей проволокой.
Я наступил на чей-то упругий глаз. Глаз лопнул, а я подскользнулся и упал на липкий пол.
Вот как тут быть? С чего начать надо?
Я вспомнил, что мир изменился как-то. До этого был мой мир, мир насилия и чистогана, работорговли и канала РБК. В нём пели про какие-то лабутены и по телевизору нервные люди спорили о запретной ебле малолеток. Мой мир был понятен как классово так и на отъебись.
А тут всё не так. Тихо. И смертность все показатели бьёт.
Как я оказался тут?
Так. Троллейбус. Мы с Ашотом (или Варданом) пугаем друг друга пиздюлями и проклятиями сатаны. Улица Баумана, полиция, РОВД. На меня пишут бумагу.
Стоп!
На меня пишут бумагу. Что пишут в той бумаге, кто пишет и зачем? Тут что-то есть нелогичное.
Надо уходить отсюда и выпить водки. Может я выпал из матрицы по чьей-то преступной нерасторопности. И это вот настоящий мир в котором нет троллейбусов и армян.
Я осторожно прикрыл дверцу и по тихому направился обратно к лестнице с кровавыми подтёками.
Спускался я ещё осторожней чем дверь прикрывал.
В дежурке никого не было, кроме трупов в «зверинце» и окурков на полу. Они ещё дымились. Курение, граждане вредит не только здоровью, но и историческому материализму. Бросайте нахуй это дело пока не поздно.
Я подергал стальную дверь, за которой иные граждане чувствуют себя свободными. Она была заперта.
Ах да, её открывают из-под стола дежурного. К счастью к этому столу путь был открыт по неведомой мне причине.
На столе лежала синяя, оторванная рука подобно куску дешёвого сервелата. Кнопочка была рядом и её я нажал.
Входная дверь щёлкнула и я понял, что делать тут мне больше нечего.
Я мещански вздохнул и надавил на тяжелые врата внутренних дел.

Яркое солнце ударило мне в челюсть, как только я оказался во внешней среде. Было это весьма неожиданно и обидно даже.
А прямо передо мной двигались отечественные автомобили, бегали собаки и орали дети в советских колясках. Птицы грачи прыгали по веткам с изобильной листвой. На улице Ушинского жёлтый каток давил асфальт, а вокруг него легкомысленно топтались дорожные рабочие в серых робах.
Всё вокруг жило и перемещалось по своим, нужным векторам. И замечу, никаких обезображенных тел и сигаретных окурков. Со мной был обычный летний день каких полно у природы и мало у человека.
Но, я то был одет не по сезону и тошнило меня с похмелья по осеннему. Не мог же я вот так глупо перескочить во времени словно слепой пешеход. Определенно не мог.
Я повернулся в попытке открыть металлическую дверь, из которой только что вышел, но напрасно. Двери не было. И РОВД не было. А что было, спросите вы?
А был детский сад «Незабудка». Это я прочитал на стеклянной табличке. И вам придётся мне поверить.

Внезапно я вспомнил, что писали про меня в том протоколе и кто писал. Да вы и сами поди догадались. И то, что не нужен я оказался миру в котором ходят троллейбусы и поет певица Аллегрова — это факт.
Выписали меня из него, из мира этого как из больницы с платными услугами и страховыми полисами. Отдали обратно Родине с теплыми руками и с автоматами газированной воды по три копейки.
Но, в таком-то возрасте что мне тут делать? Как я взгляну в глаза гражданам этой страны? Я же знаю какая хуйня произойдет с ними и всякое такое. Вернуться бы назад.
И знаете что я сделал? Не угадаете.
Я пошел и украл стакан из автомата. С этим стаканом пришёл в кафе «Ромашка» и заказал вермута.
Чем я платил? А была у меня в паспорте закладочка в десять рублей с Лениным в кружочке.
Похмелился я правильно и закусил бутербродом с селёдкой и маслом. Потом я взял «Кавказ» на вынос и неторопливо спустился в лог где не валялись покрышки и разный противный мусор. Тёк в том логу ручей прозрачный и летали стрекозы.
Сел я у ручья и липкий портвейн в стакан налил. Долго смотрел на воду, долго смотрел на вино. Всё думал о чём-то. Но так ничего и не надумал.

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники