У природы нет плохой погоды, всякая погода благодать.
Вот эти слова мне противны и автор их, кем бы он не был, просто интеллигентный пиздабол.
Есть у природы такие погоды, что нормальному трудовому элементу они классово чужды и матерно пронумерованы.

Собачья погода, мерзопакостная и прочая ветро-грязе-паскудная метеосреда портит жизнь нормальным людям и мешает созидательной работе.
А принимать её благодарно может только какая-нибудь романтическая мразь на даче у камина или офисные неудачники, бросая бумажные шарики в корзину для бумаг.

Мы вот ехали с шабашки в родной город как раз по этой причине — погодные условия были откровенно хуёвые.
Температура около нуля, ветер, небо окрашенное мрачной серебрянкой и лютое месиво дождя-снега не дали нам закончить кровлю и получить законный единый эквивалент, то есть денежки. А они нужны эти денежки, ну вы понимаете.

Пока снаружи наша «семерка» словно собака кидалась на породистые иномарки, мы в салоне швырялись друг в друга «вещами в себе» не понимая, что какой-то Кант уже давно эту тему закрыл.
— Вот ты не пизди, что энергетическая жизнь циклична аж двенадцать раз, это всё йоги придумали для своей пропаганды — гудел плотник Шевелюха.
— Ну да, блядь, ты ещё скажи что мы умираем без следа и насовсем, типа ничего до нас и ничего после нас? — ехидничал социалист Влад.
— Нет, что-то ведь остаётся, память потомков там иль деньги на карточке — встревал наш молодой напарник Рубен.
— Ты вообще молчи — цыкал на него Шевелюха.

В тот же момент Влад вручную опустил стекло и крикнул кому-то в чёрном лексусе — Хуле ты трёшься по борту, а?
Лексус обженно рванул по трассе не вступая в открытый диалог.

— А вы знаете про бессмертную медузу? — спросил я.
— Бессмертие нелепо в мире с тремя координатами — отмахнулся от меня плотник.
— А вот и нет, эта чёртова медуза живёт, живёт, а потом бац и снова в полип превращается, чтобы родится вновь, это есть факт и никто больше на Земле так не делает — заупрямился я.
Ну и хуле твоя медуза? — спросил Влад.
А нихуя, она как раз циклично живёт и умирает, а это плюс в корзину йогов если что — гордо заявил я, доставая барсетку.

Наступило философское молчание и я пересчитал свои денежки.
Хорошо. Хуй с ней с погодой и медузами, у меня есть свой путь этим вечером. Я пойду туда, где все бессмертны пока звенят стаканы и поёт Стас Михайлов.
Так и вышел я в молчании на Депутатской улице. Далее путь мой был прост и понятен как избирательная урна.
Прежде, чем отправиться в ублюдочный «Магнит», я неспешно зарулил в аптеку.

Там, в атмосфере лекарственных чудес и витаминов есть волшебное зелье с патриотичным названием «Боярышника настойка».
Вы спросите — чего там такого патриотичного в этом невзрачном пузырьке?
А я скажу вам, что там всё патриотично, от посуды до аромата. А уж про содержание спирта и говорить не буду, ибо его там семьдесят процентов, этого патриотизма. И пить эту красоту надо не в разгар веселья иль там митинга какого, а наоборот после реформ и потрясений.

Не надо быть медузой что бы рождаться заново. Выпей «Боярышника» и циклично наслаждайся бессмертием иль там женщиной если она у тебя конечно есть.

Подойти к окошку с провизором мне мешала какая-то свирепая тётка в грязном, но всё-таки белом халате. Она елозила шваброй по гладкому полу словно хоккеист Овечкин на вбрасывании шайбы, и мучительно сопела.
— Вы это… гражданка, передвиньте позицию вправо, а то мне надо, — вежливо обратился я к уборщице.
— Пол должен быть чист! — отчеканила она, вытянув гусиную шею.
— Согласен, вы стократ правы, потому прошу вас в сторону.
— Я заведующая! — крикнула она гордым тенором.
— Я кровельщик! — ответил я, наступив на тряпку.

Так мы стояли в упор друг к другу, пока в окошке не спросили — Вы что хотели, гражданин?
— Боярышника мне бы в один предмет, — смущённо очнулся я.
А дальше, деньги — товар как у Маркса. И только закрывая дверь я услышал неприятный посыл уборщицы-заведующей : «алкаш».
Дура. Алкаши — это другие. Алкаши — это те, кто на полтинник портвейн в баклажках берёт. Это иной статус в межвидовом разнообразии россиянина 21-го века. Уборщица поди тоже пьёт вечерами на кухне в компании кота и телевизора. И тоже не все погоды принимает с благодарностью, наверное.

На хату я попал после супермаркета и чьей-то блевотины в подъезде. На шестом этаже уже пахло Стасом Михайловым и олифой. И я позвонил в дверь.

— Вот прислали губернатора, а он не пьёт, лишь только бегает по парку с разноцветными шнурками, — возмущался скупщик шкур КРС Юденич.
— Править нами без бухла нельзя, — соглашались окружающие оппозиционеры.
— Да заебали вы своими шнурками, — странным голосом вскричала красавица Олеся из СУ-11.

Все замолчали и неожиданно оказалось, что в комнате поёт певица Наргиз, а на креслах полно женщин разных сортов и без возрастных ограничений.
Я выбрал Ульяну, которая в свободное от блядок время рисовала по батику и сдавала квартиру каким-то чужестранцам.
Пока социум менялся в половом отношении, мы с Ульяной откружили Наргиз и лобзались в губы на кухне. Целовались мы азартно и весело, сбивая магнитики с холодильника. Всё шло к полномасштабной ебле в ванной комнате, но так и не пришло.

Кто-то из революционеров рванул в унитазе петарду, оставшуюся с Нового года.
Унитаз лопнул и шланги порвались.
Вода почувствовала долгожданную свободу, а соседи снизу вызвали «аварийку», ментов и какого-то косого адвоката.
Пока хозяин хаты Аркадий ругался с адвокатом, отец Андрей сцепился с участковым Шапкиным на почве околорелигиозных разногласий, родившихся не сегодня и не здесь.

Потом подключились соседи и понеслась пизда по кочкам.
Кто кого рвал за лацканы и толстовки, кто кому говорил слова богопротивные и унизительные я не помню. Только в колонках орал Лепс, а по столу катались рюмки и солёные орешки.
— То-о-лько… рюмка водки на столе-е! — разносилось по дому злое проклятие российской эстрады.

Мне порвали свитер прежде, чем подоспела подмога соперникам из РОВД. Да и коммунальщики не все были на нашей стороне.
Так что в «зверинце» мы оказались предсказуемо и весьма оперативно.
А там, уж поверьте, ничего романтичного иль к примеру интересного нет. Протоколы, решётки, слабое освещение и ожидание — вот он весь набор внутренних дел для несознательных граждан с повышенной социальной активностью.

С нами оказался и плотник Шевелюха, попавший чуть ранее в клетку по политическим мотивам с непристойным оттенком серого.
— Я же не знал, что это предвыборный плакат какой-то депутатши Хвостенко, но ведь не мы же выбираем места для малых нужд, а наоборот как-то — ныл он на грязной скамье, словно в итальянском кино.

Я не буду рассказывать, как нас сортировали по благонадёжности и доверию. Это всякий знает, кто страдал за любовь иль за идею.
В итоге до утра оставили отца Андрея, плотника, Юденича и двух коммунальщиков с синими лицами.
Мы с Аркадием и ещё с двумя гитаристами из какой-то кавер-группы вышли на улицу в дождь, снег и нулевую температуру.
Горели тусклые фонари и в городской пустоте, словно гарпии, мотались унылые таксомоторы.

И ветер дул в наши напряженные лица с нескрываемой злобой. И погода толкала меня в неясную даль, лишённую смысла. Тоже мне благодать.
Аркадия встретил давешний адвокат и утащил по всяким там страховым делам обратно на хату. Им я не завидовал.
— У художника Власова сейчас квасят, — сказал гитарист справа.
— Там всегда квасят, — подтвердил тот, что слева.
— Это который Пушкина у пруда мастерил? — спросил я.
— Да, и собаку у Центрального — ответили они хором.
— Тогда в путь, — сказал я миру.
— А деньги есть? — спросил мир.
— Ловите «мотор», нам до круглосуточного сначала, а уж потом искусство — махнул я рукой сквозь атмосферные осадки в сторону Петровского спуска.

Ну, и как вы думаете, что обнаружили мы в квартире художника Власова кроме запаха олифы?
Правильно! Баклажки с джин-тоником, пиво, кальян, самого Власова, двух студенток худграфа, поэтессу Альбину со сбившейся причёской и салат с примесью ананасов. Никаких тебе пельменей и Наргиз. Только Sade и ёбаные салаты.
Вот зачем был нужен круглосуточный!
Художник был уже красный и перекошенный от джин-тоника. Он нахваливал Моне и свою медную собаку у Центрального. Пушкина же не нахваливал в моём присутствии.

Гитаристы качали полными стаканами и подмигивали студенткам, уставшим от Моне и собаки. Поэтесса вне очереди сосала пиво из заляпанного фужера улыбаясь всем сразу и никому в отдельности.
— Пей Власов! За смелые мазки и добрые светотени, — вручил я художнику водку.
И он выпил, героически сплюнув за диван чем-то. Потом он осел и ослаб на том же диване, словно великий Пикассо. Уснул он с открытыми глазами и нам пришлось их долго закрывать, а то жутковато как-то.

Пока гитаристы тёрлись около студенток, я отнял у поэтессы Альбины пиво и потащил на ложе.
Поэтические натуры возвышенны только тогда, когда у них в руках есть пиво или вино. Безо всей этой дряни они низменно активны и великолепны в альковных мероприятиях. Да, взять хотя бы ту Настю из Кандалакши, что про хуи стихи пишет. Все эти камеди-клабы и стендапы — хуйня хуйнёй, но бывают времена, когда… да ладно, чего это я?

В общем, завершив дела, я оставил уставшую поэтессу на продавленной тахте и вернулся в мастерскую художника Власова или наоборот из мастерской в неведомую комнату с гостями и выпивкой.
А там музыканты лаяли друг на друга прямо над телами мертвецки спящих студенток по поводу какого-то рэпа.
— Эти твои Гуф и Баста старые, потёртые алкаши и вообще рэп — это кал, — утверждал один гитарист.
— А кто там не кал? — вскидывал руки второй гитарист.
— Элджей и Федук! — плюнул ему в лицо первый.
— Наркоманы, блядь! — ответил на плевок второй.

Я не понял о чём они спорят и выпил водки. В это время художник Власов дернулся на диване и всхрапнул как зомби. Музыканты смолкли и потянулись за джин-тоником.
За окном кончился дождь и только-только наметился рассвет. Погода снова шепнула мне какие-то слова.

Я понял, что надо возвращаться домой. Я понял, что метеорологические условия бывают всякие и от них зависит — пить водку или наливаться пивом под крышку. От этой вот атмосферной хуйни происходят пустые, не созидательные походы по ночным улицам, всякие бытовые конфликты и разврат. Ну, вы уже поняли.
Когда в небе чистота и порядок, тогда и сердцу спокойней. А вот если в тебя бросаются мокрым снегом и дуют стылым воздухом в красные, слезящиеся глаза, то и вся твоя жизнь, словно грязная лужа у магазина «Пятёрочка», полна соплей и разбухших кассовых чеков.

Я шёл по улице Ленина и мелкими глотками принимал «Боярышник».
Сегодня мне приснится милый автомобиль ЛуАЗ-969 и буду я пересекать на нём всякие там лесополосы и овраги. А на берегу реки Воронеж, где-то в районе Каликино, я встречу кого-нибудь из высших сфер, ангела или беса — не суть важно.

Мы разведём костёр и сварим кулеш. Для нас бесплатно выступят лесные птицы и речные жабы. До самого того часа будут петь они, пока я не проснусь в своей постели, чтобы начать новый цикл, как та медуза, что живёт вечно.
А может и нет этой медузы вовсе, как справедливости к примеру иль свободы? И зачем вообще жить вечно, скажите мне, пока я весь флакон не опустошил?

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники