Светлой памяти Алексея Балабанова.
…………………………………………………………………………………………………………………….

Вот задают мне граждане вопросы — «Почему у тебя, Беспяткин, всякие там мутности и грахопадения происходят ночью? Зачем тебе дураку эти вот ночные походы в подпространство и бессонная лирика? Нормальные люди спят ночью и даже под одеялами, а твои глупые герои ходят во тьме в поисках халявной ебли или пьют под мостом из баклажек, зачем, а?»
А я знаю почему и зачем. Знаю потому, что в ночных тенях человека ничто не отвлекает. Ни там прораб какой, ни солнечные зайчики в маршрутке, ни Авторадио не отвлекает.
Днем всё завязано на деньгах и рекламе, а ночью на романтике и деньгах. Но, если хорошо выпить, то и деньги вам похуй.
А если воткнуть в уши гарнитуру со Стасом, к примеру, Михайловым и шагать от прудов с Опытной к вокзалу по железнодорожному виадуку, то и романтика не нужна вовсе. Ты сам такой романтик и весь это чёртов мир становится близок и понятен как выборы президента к примеру или женщины с картин Дега.
Ночью откровений больше и можно спрятаться от политической хуйни и всякого там капитализма. Ну вы же знаете как этот капитализм срёт в уши каждому доброму человеку. Наверняка знаете, но всё равно покупаете Кока-колу. А ночью Кока-колу не пьют порядочные люди.
Что пьют? О дорогие мои, что только не пьют лунные странники за пустыми остановками и возле заборов с проволокой. Но, результат всегда одинаков — попадешь в сказку и никаких там тебе квитанций об оплате.

Так вот значит виадук. Через платформы и перроны. Провода гудят усталыми басами и прожекторы светят вниз на рельсы и шпалы. Ну ещё снежок мелкий кружит в лучиках фонарей словно звёздная пыль.
Вот вам и ответ почему я шёл сегодня в пьяном виде в этой самой звёздной пыли будто маг какой или чародей. Правда без шляпы я шёл, но с бутылочкой православного кагора для волшебства и наушники в ушах у меня были.

Журавли летят в Кита-а-й
Только ты не улета-а-й…

Там в Китае поди, тоже кто-то бродит под ночными покровами промеж пагод и юаней. Пьяный или нет бродит китаец, не знаю, но журавли не зря туда летают заместо синиц. Определённо не зря. В песне поётся.
А тут мне видится всё нутро страны моей, пока она без трусов дремлет перед новым гадостным днём потребительства. Всё я вижу и слышу многое.
И слышу я порой больше чем вижу. Да собственно и смотреть нынче не на что. Мир одинаков и сер, хоть и зима пуржит алмазами, а на перронах следы снежных человеков путаются словно похмельные пассажиры в поисках платформ и жизненных путей.
Даже запах железнодорожной атмосферы не красил мировое пространство.
Но, это только на первый взгляд. Это если бежать в кассу за билетом и думать только о нижних полках. Тогда да. Тогда параллельные миры не покажут вам ни острых клыков, ни бородатых карликов в золотых плащах, ни козлоногих всяких там…

Прожекторы светили остро и ярко. Мороз тёр мне нос и бодро скрипел на поручнях и изоляторах.
А на безымянной платформе люди моего племени били раздетых на половину женщин.
Одну уже положили боком возле ящика с песком и кровь её чернела рядом.
А вторую пьяные мужчины хватали за тонкие руки и с разбегу впечатывали в бетонный столб, подобно стенобитному орудию. Глухим звуком полуживого тела заканчивалось такое вот мероприятие. Дева падала в снег и гадко вздыхала кровавыми лёгкими.
— Вот что бывает, вот что… если ты дура не уважаешь клиента — высоким голосом вещал один инквизитор в полосатой шапке с кисточкой.
— Отпустите её, новенькая она глупая… — неприятно прошипела та, что рядом с песком лежала.
Ещё один человек в клетчатом пальто, подошел к ней и ботинком втоптал её голову сверху словно увидел крысу.
— Молчать надо! — страшно сказал он и задумчиво посмотрев на результат сам же себе задал вопрос, — у ней мозги, что-ли из носа вытекли?
Третий тип в теплом, спортивном костюме синего цвета поднял за волосы молодую гражданку на уровень колена и плюнул ей в лицо.
— Жива ещё, блядь? — спросил он с тоской.
Девушка закрыла лицо вывернутой рукой, словно кошка умылась. Ничего она не ответила.
Тогда все трое схватили её и без торжественных слов скинули на рельсы чтоб хребет сломался. Потом закурили они и пошли вдоль платформы тяжело и жалко в сторону отстойника.
А что я? Стоял и смотрел? Нет, я слушал песню…

Ты мое сердце из чистого золота
И я спасу тебя от холода-а…

А ещё я спустился с виадука по железной лестнице и рассмотрел снег утоптанный разнообразными подошвами и усеянный зубами вперемешку с рваным бельём.
Женщина у ящика открытыми, восточными глазами смотрела в сторону мерцающего вокзала. Вдавленный по экватору череп не давал мне определить красива она или наоборот безобразна была при жизни. Синий живот выполз их расстёгнутых джинсов словно зубная паста, а ноги в высоких сапогах скрестились в снегу подобно гербу города Тулы. Но никаких сакральных символов я тут не увидел и отвернулся от трупа.
Та, которую на рельсы бросили была красива даже в той нелепой позе, что придал ей Бог перед тем как принять душу для высшего допроса.
Длинные вьющиеся волосы обняли блестящую, холодную рельсу и глаза её были прикрыты в неведомом мне посмертном наслаждении. Голубые, любопытные глаза. Она улыбалась небу и снегу. Я же не улыбался ей.

Летит по небу, сквозь облака
Летит по небу — белая стая-а…

Я пошёл той же дорогой, что и те которые лишали жизни этих двух в снегу и навсегда. К тому же, впереди засияли огни прибывающего поезда и двигался состав этот к безымянной платформе, на которой делать мне было уже нечего.

Вскоре я пил кофе в зале ожидания, но кофе это было зря. Все подобные наркотики для неуверенных в жизни людей. Для тех, кто хочет жить вечно или хотя бы надеется получить пенсию по старости нет ничего лучше самодельных напитков от тети Вали или на крайний случай от Виолетты Наумовны с улицы Пожарского.
Но, я ушёл далеко от тех исторических мест и придёться брать что-то у таксистов. А таксисты — это сумеречные существа подобные бесам без родословной. Они могут продать вам пойло для экскурсий по лабиринтам ада или наоборот нектар для роста крыльев и прочих святых мероприятий.
Я направился к стойбищу таксомоторов.

— За двести рублей это должно быть с наклейкой — утверждал я.
— Нахуя тебе наклейка, «земеля», с наклейкой вся дрянь и продаётся, а тут всё честно, спирт бодяжный и даже вон что-то плавает — отвечал мне таксист.
— Ну то что плавает — это хорошо, но давай две за триста пятьдесят без наклейки, а бутылки я оставлю возле батареи у первой кассы, хорошо? — торговался я.
— Бери две — согласился ночной бродяга.
И я пошел обратно в здание вокзала, чтобы купить бутербродов и пакетик сока.

Куда бы я не шел, к истокам или к устью,
На радость на беду, к тебе иду…

В зале ожидания сонные люди как пауки притаились в углах и под скамьями. Меня удивила лишь лёгкость одежды пассажиров супротив моего пуховика. А так всё было как обычно.
Кто-то спал, кто-то терзался путеводными думами, а один не особо юный гражданин спрятался за столбик банкомата и осторожно пил из блестящей фляжки.
К нему я и пошёл, понимая, что пить без компании можно, но только на ходу и в частном секторе. На вокзале же надо пить без одиночеств и тайн…

— Вот я и приехал, теперь жду когда рассвет появится — говорил мне новый знакомый по имени Аркадий.
— Может тебе проспаться для начала, купить там цветов иль чего ещё, а уж потом визиты наносить? — советовал я ему, сбросив один наушник из правого уха.
— Я не хочу в отель, там мерзко всё, там я с «катушек» слетаю, у-у-у продажные твари… — сверкнул глазами незнакомец.
— Сними хату на сутки.
— Там ещё хуже, тоска в этих съёмных… на вокзале люди, полиция, часы большие.
— Согласен, тут уютно как в стране Советов и общественный транспорт в шаговой доступности.
— И если что, я по городу поброжу, а к ней после обеда отправлюсь — душевно планировал грядущий день Аркадий.
— А ты ей звонил, или по соцсети договорился? — уточнил я.
— По Интернету только, а позвоню перед самым приходом — ответил он.
— А фотка есть?
— Вот.

Аркадий засветил смартфоном, в котором велась его сокровенная переписка с неизвестной мне Ларисой. Девушка была красива и не худа как некоторые акулы интернет-адьюлта. Мне она понравилась, несмотря на плохое сэлфи.

— Может тебе повезёт — вздохнул я и выпил.

Откуда-то слева появились они. Хоть бы раз появились справа, так нет же. И ещё эта форма словно из кино про шпионов.
— Ты Беспяткин опять со своим социализмом к людям пристаешь? — задал старшина привычный вопрос.
— Нет Паша тут дела иного рода, но социализм неизбежен, знай это — ответил я прямо.
— А вы гражданин, предъявите документы — обратились внутренние органы к романтику Аркадию.
— У него встреча с девушкой на горизонте, а вы с документами, тьфу! — возмутился я.
— Заткнись Беспяткин, знаем мы эти ваши встречи, а потом вас на хате собирай по соседским звонкам, — обиделся старшина.
— Тут любовь возможно будет…
— Да вот документы, и я из Курска приехал — перебил меня Аркадий.
Патруль потоптался округ нас, проверил паспорт гостя и упиздил в цокольный этаж, отняв у меня взаймы одну бутылку.
Обернувшись на ходу Паша посоветовал нам выйти на свежий воздух.
Это был дельный совет. Мы двинулись к выходу, допив то, что было и в надежде на то, что будет. Я подумал, что в легкой спортивной куртке Аркадий околеет на лютом морозе, но этого не случилось.
Это я был нелеп и неприятен в пуховике оказавшись в самой настоящей весенней ночи с её запахами сирени и и пением ранних птиц. Ни тебе снега, ни ледяных проводов, ни пара изо рта.
Я хотел было удивиться, но передумал. Передумал потому, что в левом наушнике прозвучало что-то дикое.

А я — перепутаю даты, а я — позабуду все клятвы,
И я — никогда не остыну…

Пора завязывать с современными песнями, а то из-за них можно потерять всю эту ёбаную хронологию жизни. Исторический материализм потерять можно и мечты не станут явью.
По перрону бродили две громадные собаки рыжей масти и весело кружился пакет с дурацкой надписью «Пятёрочка». Свистнул маневровый тепловоз и вот-вот должен был родиться рассвет.
— Ну давай Аркадий, иди на встречу к своей Ларисе, а я пойду гардероб менять перед рабочим днем — устало протянул я руку гражданину Курска.
— Пока, Беспяткин, и это… номерок оставь на всякий случай, у меня денег много, вдруг не выйдет чего, так хоть покажешь мне эти ваши встречи на хате — сказал он, доставая смартфон.
Я произнёс мобильные цифры и поспешил к автобусной остановке, думая о неожиданно свалившейся мне на голову весне и предстоящей возне с монолитным фундаментом под развороченной сценой старого ДК.

***

Отработали мы сегодня ударно и почти без ругани. Опалубка выдержала насилие бетона и прораб Шапкин подарил нам отгула с денежным подспорьем.
Да ну её нахуй, эту работу!
Весна — вот она трепала душу и шептала в уши слова похабные. Знаем мы эту весну, знаем мы эти слова.
Чистым и свободным шёл я в гости к тем, кто пьёт без философских вывертов и приглашает женщин к танцу на ковре безо всяких там гусарских прелюдий.
В квартире той собирались люди разных слоёв и характеров разных. Но едины они были в одном. В чём? Да я уж и сам не помню.
Кто-то сидел на кухне и спорил на продажные темы о правительстве и ценах на бензин. На кухнях вечно спорят и роняют сахарницы. Там, возле газовой трубы о чем-то ином говорить трудно.
Вот в комнате, где Интернет подключен и музыка валит из-под стола разговоры веселей и громче. А женщины тут улыбаются открыто вам и вашим порывам словно в парикмахерской.

— Ты вся передо мной как живая, я ношу тебя на руках, покрываю тебя поцелуями с головы до ног, падаю перед тобой на колени и вздыхаю «Я вас люблю madame!» — взволнованно обращался социалист, приёмшик чермета Влад Поручнев к рыночной продавщице Ольге с утраченной фамилией.
Женщина блестела глазами и бокалом в котором шаловливо дрожал Blazer категории «Сладость и сексуальность». Влад очаровывал даму словами великого немца Карла Маркса, которые тот адресовал своей любимой супруге Женни.
Я указал ему на это и погрозил пальцем. Негоже тут в атмосфере блуда и неприличных напитков цитировать великих основателей классовой борьбы.
— Да ладно тебе Беспяткин, если красиво, так красиво, правда Оля? — сгладил углы черметовец, повернувшись к продавщице.
— Что пили ваши творцы манифестов, а? — встрял отец Андрей церковным басом.
— Да уж не ваш, бодяжный кагор, батюшка, а шампанское, бордо (Шато д`Арсен) , портвейн — ответил я без иронии — это для дам и деток, а сам Карл мог себе позволить только лёгкий эль, ну и там ещё кое что, после анализа английской политэкономии конечно же.
— А если бы водку пил, написал бы он этот ваш «Капитал», а? — не унимался поп.
— Водку только твои прихожане жрут, и ничего не пишут, кроме как на заборах всяко, да и водка нынче — гавно, как и весь строй за который вы там молитесь в своем приходе — разозлился я.
— Дурак ты Беспяткин — буркнул отец Андрей.
— Сам дурак, лучше стакан подай вон тот без помады на краях.
Святой отец религиозно вздохнул и потянулся за посудой через весь, неграмотно сервированный стол. Он был хорошим человеком если что и даже сочинял песни про берёзовые листья и томные закаты, пока не понял , что Богу эти песни не нравятся.

В дверь позвонили. Это пришли две веселые птички Аня и Таня. Они всегда обхохочут вас с головы до ног и вам это понравится. В коротких юбках и узких курточках пришли они, отлично зная сценарии наших встреч. Аня работала в какой-то «ремстройхуйпойми» конторе бухгалтером, а Таня фотографировала свадьбы профессиональным способом.
Им налили водки, чтобы стереть различия и включили новый трек из-под стола.

Там, там, где тебя нет
Там, там летом идёт снег…

Гаишник Володя стал по средь комнаты и, прикрыв глаза, засучил ногами и заводил руками словно на дискотеке 90-х годов. Продавщица Оля присоединилась к нему позабыв о социалисте Владе.
Я посидел немного и тоже поддержал танцы на ковре. Люблю я такие вот добрые, от души рвущиеся па под музыку из-под стола.
Аня шептала отцу Андрею что-то грешное в волосатое ухо, а Таня резала лимоны.
Из кухни вернулись политические спорщики со стаканами и досадой на какого-то депутата с неприличной фамилией.
Волнующие ритмы и хохот женский превратил комнату в зону наслаждения и интимной пьянки. К тому же хозяин квартиры, сварщик Толик, положив трубку телефона сказал — «скоро бабы будут»
В этот момент мне почудилось, что за окном хлещет сильный дождь и летают рыжие листья, на секунды прилипая к стеклу. Но, за окном ничего не летало и ничто не хлестало.
Я хлебнул ещё вина и подумал словами всё того же Маркса — «Традиции всех мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых.»

Отец Андрей пил пиво важно откинувшись на диване словно римский сенатор. Активный народ в комнате пристойно топтался под добрые, нехитрые песни, а в прихожей кто-то торопливо снимал обувь.
Как же я люблю вот это время нарастания веселья и сладостной суеты.
Ещё не все поздоровались друг с другом, ещё не все нашли общие темы, ещё не все достигли алкогольной нирваны. Но уже всё вокруг кружилось разноцветным хороводом в котором каждому определялось своё место. И уже похуй, что там правительство готовит в своих мрачных подземельях, какие законы принимает, какие яды варит. Мы тут сами знаем что и как.

А в коридор мы вышли не по своей воле. Да, выманить нас из квартиры было не легко, но так получилось.
Белокурой Насте, неизвестной мне по роду занятий, въебали по носу проходившие мимо криминальные граждане, пока та героически курила на площадке. То ли Настя была груба и надменна, то ли урки захотели бесплатной ебли, не знаю.
Только вот разбираться в подъезд вышли рабочие люди.

— Ну и что, если достал нож режь! — наседал на лиходея с бронзовой бородой гаишник Володя.
— А ты ещё ментов позови — уклончиво возразил тот.
— Я сам мент! — рявкнул ему в голову Володя.
Тогда уголовный элемент и всадил ему нож в область печени. Молча, без предисловий всадил. И гаишник присел как бы переводя дух.
В этот же момент я рванул руку врага через перила и сломал её словно черенок от лопаты. Другие злодеи кинулись ко мне с верхней площадки и намерения у них были тоже не добрые.
Одного принял Влад громадным кулаком в шею, другого сварщик Толик бутылкой портвейна в лоб. Началась возня привычная для подобных конфликтов.
Рыжебородого я рвал в слепой ярости, но у меня это плохо выходило ибо тот был как бы боксером и левой рукой норовил попасть мне в голову. Но, граждане, по моей голове били брусами 100х100 и монтировкой в рабочем порядке. Так, что я крутил соперника медленно как в мясорубке.
Я вообще не ценю арестантский уклад. Слишком много в моей жизни было этих, романтиков с большой дороги. И те, кто ещё не окончил свой путь по летальным причинам, всегда говорили мне, что каждый урка одинок и подобно известному волку живёт вне стаи. Для себя он живёт, для себя фарт ловит. Никакого киношного братства в уголовном мире не существует, одна сплошная погоня за баблом, понтами и местом в кабаке, на сходке.
Один смотрящий с погонялом Ангел как-то сказал мне — «Волки мы, волки и нет покоя нам пока не перегрызём друг друга…». Через месяц ему и жене его поотрезали головы в одной милой деревушке.
Поэтому я выкручивал шею тому, кто ножом пырнул Володю без эмоций и страха. Тогда же меня и ёбнули дубинкой товарищи из вызванного соседями полицейского наряда.
Досталось всем. Но наше войско справедливо разогнали по разным сторонам света, а криминальную троицу забрали в РОВД.
Старшина Паша только недобро напомнил мне, что если ещё раз повториться подобное безобразие, он заберет и меня в пенаты, для составления всяких там неприятных протоколов.

Через грязное окно мы смотрели как хулиганов грузят в УАЗики, а нашего раненного бойца в неотложку. Всему процессу пленения и «Скорой помощи» мешал только мерседес чёрной масти, грубо припаркованный у нашего подъезда. Медики уехали быстро, тревожно завывая сиреной, а полицейские неторопливо с фирменной УАЗовской прогазовкой.
И наступила тишина.
Я подобрал с грязного пола чью-то пыльную кепку. Подобрал, посмотрел и бросил в мусоропровод.
Потом мы вернулись в квартиру без гаишника Володи, отправленного в БСМП для спасения или наоборот как-то.

Отец Андрей уже разлил всё по стаканам и неприличными жестами приглашал выпить. Ну мы и выпили. Но толку от этого не было ни какого.
Женщины тихо смотрели телевизор, а мне снова показалось, что за окном бушует слякотная осень в дожде и листьях.

Не меняй меня на вальта,
Иногда шесть бывает джокер…

Через пол часа я ушёл из весёлой квартиры и направился по улице Космонавтов в сторону военного городка. Там есть одна хатёнка, в которой можно поговорить о любви с теми кому эта любовь совершенно не нужна. По дороге я затарил в «ночном» магазинчике пластиковые пакеты со вкусными штучками, включая шоколад.
Весна продолжала терзать меня своими шёпотами и звуками из тёмных мест города. Но, я понимал, что мир изменился нелепым образом и скоро это почувствуют все те, кто не спит ночью назло биологическим часам.
Я постучал в оконце на первом этаже, словно влюблённый испанский юноша, правда без плаща и без шляпы. И даже без гитары постучал.
Приоткрылась штора, мелькнуло молодое девичье лицо и я пошёл к домофону.
Открыла мне дверь худая дева Марина.
Я просквозил в подъезд романтической тенью и вступил в храм продажной любви, вытянув перед собой пищевые пакеты.
— Беспяткин, большевистский подонок, вот же тебя занесло как раз вовремя, мы бухаем за Гюльнар, стареет блядь косоглазая — приветствовала меня хозяйка хаты по фамилии Богданович.
— Я купил ей подарок — абсент палёный, и ещё прошу не включайте вашу Лободу пока не выпьем вот эту бутылочку «Кавказа» — ответил я скромностью.
Так и случилось.
Мы общались под Sade — By Your Side и Юрия Антонова. По кухне плыли клубы сигаретных выхлопов и женщины трудных профессий спорили о трудных долях своих и акцизах на древесину.
Гюльнар по восточному усадила полпузыря абсента и увидела Зелёную фею возле раковины. Мы тоже её увидели блюющей, но не сказали вслух. Пусть именинница почувствует себя волшебницей, хотя бы временно.
— А вот скажи Беcпяткин, почему бензин всё дорожает и дорожает? — спросила меня куртизанка Инга, тряхнув крашенными волосьями.
— Во всём виноват товарищ Сталин, а больше мне и сказать нечего.
— Сталин был мужик, великой силы человек и ума большого, а ты Беспяткин всё шуточки свои… — обиделась почему-то Инга.
— Нахуй вам этот бензин, зачем вы смотрите телевизор и этих пидоров в них, ведь есть же лесные чащи и всякие там просторы полей, где понимаешь всё без книг и Интернета — ругал я женщин мягким голосом.
— Комары в лесу твоём лютые, и ноги переломать можно об коряги, как в прошлый раз, а мы жители городские и без комфорта не можем существовать — встряла рыжая бестия Анюта.
— Согласен с тобой, женщина, — тихо ответил я и уронил голову на стол…

Поднял я чело не сразу и не сам. Мне помогли.
А за окном всё-таки шёл этот мерзкий, осенний дождь.
Я снова проебал лето, уже второе с начала этого века. Впрочем, лето — это маленькая дрянь и жалеть тут не о чём. Летом пить — срамота одна. По югам да по Труциям пьют люди вместо того, что бы ночами купаться в лесных озёрах с русалками. Тьфу!

Я столько не выпью дождей в этой жизни.
Я столько не выпью тоски в своей жизни…

— Беспяткин, возьми гитару, спой для молодого поколения чего — трясла мою голову Гюльнар.
Я был бодр и заряжен на песни, я хорошо спал все эти тысячелетия. И я взял гитару после трёх больших глотков вонючего скотча.
Понятно, что я не собирался петь безликую эстраду 21-го века, и конечно бы на хуй пошли все эти барабаны с басами от русского рока — пустые, с трясущимися руками песни.
Я пел то, что держит душу в мягких ладонях чувств и, почёсывает её за ухом словно кошку.

Снова замерло всё до рассвета —
Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь…

Женщины окружили меня словно волки и глазами влажными смотрели не моргая. Они много потеряли, они ничего не приобрели. Они уйдут забвенными и вернуться неопознанными. Весь этот мир потерявший своё лицо будет ломать их и самого себя пока не сдохнет на городском пляже под вечно скорбящей ивой или под «грибком», если повезёт.
— Чёрт коммунистический, слезу вышибает как — шепнула красным лицом «мамка» Богданович.
Я пел ещё что-то пока шёл дождь и открывались бутылки.
Песни из прошлого вползали в комнату с опустившимися на дно людьми словно дым от пионерского костра.

Опустела без тебя Земля…
Как мне несколько часов прожить?

И в какой-то момент я вдруг увидел новую проститутку, прямо напротив меня. Она красивыми руками держала стакан, на дне которого ещё шевелились остатки водки. Она смотрела на меня голубыми, любопытными глазами в глубине которых медленно кружились огромные, мёртвые снежинки.
Я вздрогнул и отложил гитару.
— Ты кто? — спросил я взволнованно.
— Лорелея, то есть Лариса — ответила она допив остатки из стакана.
— Это мы ей имячко придумали, из сериала одного про веселую блядь американскую — ответила растрёпанная Инга.
Я огляделся округ себя словно на кладбище или на митинге…

***

Осень. Да это была чёртова осень. Вся в стылых ветрах и мокрых скамейках. По пустынным тротуарам текли грязные, природные сопли, а под кустом волчьих ягод сидел недовольный, мокрый кот.
Я же стоял возле фонарного столба в майке и джинсах. Холодно было и мерзко внутри. Дождь видимо только кончился пока я пьяный бегал по временам и пространствам.
Я достал мобильник и узнал, что через три часа надо быть на стройке. Там будут люди и там будет труд. А труд, граждане — это то, что мы всегда сможем продать какой-нибудь буржуйской сволочи за денежный знак, который легко меняется на водку иль там на квартплату какую. Без труда мы быстро сдохнем, как и без песен в радиоприемнике.
Пойду-ка я домой, а то остыть можно.

По спирали движение в бесконечность закрутится.
За воротами времени что заслуженно — вручится,

Мы очищали чердак старого Дворца культуры дружным коллективом сильных духом пролетариев.
Наплевать что там мутят менеджеры и политологи в гипсокартонных офисах с кондиционерами. Эти ублюдки хоть и наёмные, но капиталу всё-таки нужные. А нам они похуй как прослойка.
Мы же чистим систему. Мы сгребаем древние останки шлака, помёта и голубинных трупов в помятые вёдра. Мы по цепочке передаём эти вёдра к слуховому окну и низвергаем через брезентовый рукав на подготовленную площадку окружённую сигнальной лентой.
Работа эта грязная, но душа наша чистая и требует напитков ещё более чистых. Но, в серых намордниках мы дышим через раз, понимая, что время ещё не пришло. Время вообще приходит тогда, когда нужно и уходит не спросив тебя. Время. Да пошло оно в жопу, это ваше время!
В густой, едкой пыли мы смотрим друг на друга с гордостью и пониманием. Этот чердак должен быть чист и уже после мы займемся кровлей или к примеру революцией. Мы возведём новую, волшебную крышу над старым ДК и люди вдруг задумавшие сочетаться законным браком будут глядеть на эту красоту с восторгом и верой в нерушимость этого самого брака. Впрочем зачем я себя обманываю, какая нахуй революция? Кругом одни только браки.
А в то время, пока я думал о всякой хуйне, к зданию ДК подкатил чёрный мерседес и нагло въехал на площадку с нашим мусором.
Глупость какая-то. Места вокруг хватит на сотню мерседесов и ещё Приору поставить можно. Наверное водитель машины просто думал не о том или его отвлекли чем-то.
— Эй, там, сдай на стоянку, а то тут грязь летит с небес — крикнул кто-то из наших.
Из мерседеса вышел дерзкий человек ржавой масти и с чёрными очками на затылке. Он задрал голову и поглядел на нас прищурено и очень обидно, словно на ласточек под крышей.
— Убери тачку, видишь люди работают — почти вежливо обратился к водиле бывший сиделец Славка, держа в руках полное ведро злого мусора.
В это время из других дверей автомобиля медленно и неприятно выползали уверенные в жизни пассажиры. Как в кино прямо. Бригада, блядь…
— Перекур работяги, сыграйте в домино пока что — неожиданно высоким голосом приказал этот, с очками на затылке.
Больше он ничего ни приказывал и соратники его сказать ничего не могли.
Несколько вёдер неприличного мусора полетели вниз без помощи рукава. Прямо на мерседес полетели. Прямо в душу и на понтовую одежду полетели.
Эти секунды были малы по величине, но огромны по смыслу. И посыл был принят. Мы — бригада, а эти, там внизу люмпены хуевы, пончики, посыпанные справедливой, строительной пудрой.

То рай, то ад, то снег, то град,
Извечная борьба добра и зла.

Думало уголовное отродье не долго. А после дум этих оно повытаскивало какие-то стволы и направилось в ДК решать вопрос гегемонии раз и навсегда. Я опять вспомнил Карла Маркса: «…всякая классовая борьба есть борьба политическая… пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
Да что же это, блядь, за антагонизмы? Доколе влачить нам рабское всякое там? Паразиты не имеют права пулять в рабочих из пистолетов направо и налево, а уж стоять под мусорным рукавом тем более несправедливо.
Вот поэтому упёрлись враги наши в строительные леса и замерли в невеселых соображениях. Лезть или не лезть? А пролёты лестничные уже демонтированы, ступенек нет, и пусто вообще в громадном здании культурного дворца.
В это время часть наших боевых расчётов уже спустилась во внутренний дворик по тайным деревянным настилам. Другая же часть притаилась у чердачной двери с пятиметровым брусом наготове.

И злые люди полезли на леса осатанело плюясь незатейливыми проклятиями.
Подниматься по ригелям и лесенкам с огнестрельным оружием крайне неудобно. И опасно, скажу я вам. Строительные леса хороши для не спешной созидательной работы, а для погонь и расправ над людьми совсем даже не хороши.
Достигнув третьего яруса наши противники приготовились к своей глупой стрельбе, но зря всё это.
Словно в часах с кукушкой распахнулась дверца и неумолимый, жестокий брус направляемый пролетарским самосознанием уперся в леса. А уж те обречённо завалились на противоположную стену, выскакивая их кронштейнов и страшно грохоча.
С шестиметровой высоты на бетонный пол низверглись падшие ангелы с оружием. Прямо в штукатурную пыль и в крепкие объятия строителей светлого будущего упали они.
Били негодников всякими подручными предметами и ногами. Крови было много, а шума мало. Кому сейчас был нужен этот шум? Прораба нет, начальника строительства нет, даже вахтера нет. Так бывает. Такое случается.
Как и смерть, как и вознесение, как и гора Арарат — всё появляется в свой срок и соответствует текущему моменту. А вы как думали?

— Где хоронить будем? — спросил Славка у коллектива.
— В фундаменте, под сценой, где же ещё? — за всех подал голос сварщик Толик.
— Тачку придётся тоже муровать или отогнать куда подальше — раздался чей-то мудрый голос.
— Беспяткин, ты ебанутый, так что гони «мерса» на окружную, через карьер, сбросишь в тот овраг, где цыгане металл пилят, там ему пизда… — обратился ко мне Славка не совсем вежливо, но правильно.
— Вы тут держитесь если что — ответил я и рванул к машине.
— Перчатки не забудь! — крикнул мне кто-то во след.

Я прыгнул на мягкое сиденье немецкого автопрома и повернул ключики на старт. Коробка автомат, музычка, тонировочка — вот это я понимаю потребительство. Включаем радио. И поехал я тропами заповедными к месту сдачи металлолома не законным образом.

Что-то тянет моя ноша, не могу идти.
А душа внутри все бьется и кричит: «Лети!».

Вся беда приключилась потом, на повороте, перед выездом в заброшенные сады у старого карьера.
Я вдруг услышал позади себя неприятное, тугое мычание. И мычание это было мучительно-жалобным как очередная, глупая реформа к примеру или 5-я Прелюдия Шостаковича. Жалобней некуда.
Я остановил авто и развернулся к задним сидениям.
Ну да, так и есть! В тёмном проёме лежало связанное тело. Женское, скажу я вам, тело. И так обидно стало мне, за всё вот это. За страну, за неравенства всякие, за песни престарелого реппера Басты и за погибшего какой-то весной гаишника Володю.
Освободил я девушку от пут и спросил — «Лорелея, что стало с тобой и миром?»
Конечно, же я узнал её. Глаза узнал голубые и прочее всё.
— Пришли новые хозяева из Ельца вроде, продали нас хачи за пилорамы какие-то — ответила Лариса.
— И что?
— Ну отмудохали всех разом, Гюльнар вряд-ли оклемается, свезут куда-нибудь… остальным два дня на отдых и по районам раскидают — неприятно шмыгая носом сообщала она последние известия.
Как раз в это время пошел дождик, мелкий, противный, дождик. Вот не люблю я этого. Ни дождика ни шмыганья.
— Тебя поди на пробу взяли? — спросил я.
— Да, на дачу какую-то ехали… — ответила молодая проститутка.
— Приехали уже, я тебе сейчас адресок напишу и ты вон по тропе до остановки пройдёшь, там помогут — нервничая сказал я рыская в кармане рубашки.
Достал я бумажку грязную, да только писать на ней мне было нечего. Ну, или почти нечего. И карандаш стёрся. Такое тоже бывает…

Из прошлых веков из перепутанных времен года раздался этот звонок. Над нами взлетела громадная, жирная ворона и заорала противным криком, словно у неё отняли последнюю падаль.
Я ответил на звонок грубым тоном.
— Привет Беспяткин, узнал? — спросил в трубке чей-то голос.
— Привет, ты кто? — был ответ мой.
— Вокзал, Липецк, Лариса встречи на хате — услышал я пароль.
Вокзал вспомнил я, спирт бодяжный, таксиста и город Курск вспомнил. Интересно нашел ли он свою Ларису?
— Привет Аркадий, как ты там? — спросил я.
— Работаю, брат, много работы, да вот записную книжку почистить решил, а тут твой номерок затерялся, проверяю актуальность.
— С Ларисой встретился зимой, любовь была в наличии?
— Да так, хуйня короче, развод обычный, я ж романтик, хуле всё ищу чего-то, а кругом купи-продай, искать нечего… — честно признался он.
Поиски не всегда ведут к кладу, это я точно знаю. А уж любовь — это вообще нематериальный предмет, хуле его искать?
И в этот момент я посмотрел на Лорелею, одиноко сидевшую на заднем сидении. Она смотрела в окно, словно из вагона поезда Москва — Адлер, в ожидании нового мира.
И у меня в башке всё сложилось. Может и не так как надо, не по фен-шую, но хуй с ним.
Может эта мелкая блядь подойдет для любви какой, пока ещё не умерла она на заснеженном перроне в небо глядючи и улыбаясь. Может стоит попробовать?
И я вздохнул в трубку телефона.
— Аркадий, ты только не волнуйся, тут дело такое, я тебе Ларису нашёл ещё одну, помочь ей надо, под крыло возьмёшь пока волна схлынет? — так же честно спросил я.
— Вот ты меня озадачил, Беспяткин, всё так плохо?
— Да хуй его знает, но я должен буду если что, извини что так вот с ходу, ты скажи если не можешь, я ж понимаю, знакомство наше так себе, никакое…
В трубке возникла глубокая пауза. Я понимал Аркадия и готовил план Б.
— А пускай едет, покормлю котлетами и может устрою куда — вдруг весело сказал он.
— Спасибо, чувак, будешь в Липецке я тебе покажу чёрные мессы и городские пещеры с летучими мышами, Ларису сегодня оправлю автобусом, цветов не нужно.
— Встречу её, мороженое куплю, экскурсии по пещерам с тебя, а пока, погнал я, телефон этот же! — крикнул Аркадий и в мобильнике запикало.

Деловые люди меня порой удивляют. Они рубят бабло, ходят с портфелями, галстуки опять же. А потом вдруг раз, и понесёт их куда-то, за запахом тайги или в Липецк к примеру на Ларис смотреть, как будто этих Ларис в других местах нет. Значит в человеке не всё так гадко как порой кажется, и даже в наши времена, когда прибавочная стоимость людей по статусам разделила, остались в душах любовь там или дружба. Вот это и обрадовало меня здесь на краю отвала возле кустов колючего тёрна.
— Так что делать мне? — услышал я голос Лорелеи.
Сознание моё всплыло на поверхность и я ещё раз оглядел девушку, в которой однажды увидел жизнь. Жизнь потерянную на заснеженных рельсах, когда-то в другом, зимнем мире.
— А вот сейчас я эту железяку определю куда следует и расскажу тебе сказку. — ответил я, включая зажигание.
Свалив немецкую колесницу на цыганскую территорию я свободно вздохнул.
Если кто-то думает, что в нашем мире ничто не исчезает иль там «не проходит бесследно» — обломитесь. Исчезает и ещё как бесследно. Даже атома не останется. Ибо те, кто знает толк в поддельном золоте и собирает чермет на автомобиле Иж-Фабула, уж точно владеют секретом разложения материи во всех философских и не философских смыслах. Этот мерседес не найдет даже наш участковый по фамилии Бакарась. Цыгане свои дела знают.

Я жизнь хочу наполнить смыслом,
А наполняю суетой…

Обратно мы пошли пешком. Через овраг и вдоль посадок в сторону кольцевой развязки двигались мы. Правда Лариса так и не смогла определится для себя в географическом смысле. Зато она предложила мне бесплатную, свободно-демократическую еблю возле какой-то заброшенной дачи с кровавым боярышником. Как думаете что я сделал? Вы угадали, я назвал её дурой. Глупой, благодарной дурой.
Тогда она спросила в отместку — «И что там за сказка такая, а?»
Путь наш был не близок, и вот что я ей рассказал.

Давным-давно, ну или почти давно на земле нашей жили Злые люди.
Ну по виду или там по разговорам злыми бы я их не назвал, но вот по поступкам…
В общем жили они ярко и весело. Курили трубки в салонах, на лошадях катались по аллеям парка, стихи читали и на охоту выезжали с борзыми собаками. Они любили жить красиво (а кто не любит?) и представляли себя важными персонами (а кто не представляет?).
Вокруг них кружились Ещё более злые люди и фрейлины разные, но денег у тех было мало и всяких там привилегий тоже не густо. Поэтому они обслуживали Злых людей и всячески защищали от внешних обид и агрессий. Но, ни те ни другие работать иль там создавать чего не любили, да и не хотели, чего уж там.
Всю окружающую среду меняли другие люди. Не злые и не добрые. Злиться им не хватало времени, а добрым быть, когда вьёбываешь с зари до темна просто не возможно. Трудиться за то, чтобы пожрать и размножиться в беспросветной, черной яме — вот тебе и вся судьба. Так мир устроен, это каждый знает.
Но бывают моменты когда вдруг возникнет в башке вопрос постыдный и никак его оттуда не выбьешь.
Почему вот мы тут ползаем в грязи, пищу добываем, строим чего-то, а кто-то на звёзды смотрит с томиком Байрона и оргии в усадьбах мутит под шампанское с граммофоном? Почему все люди не могут ходить по земле с серпами или, допустим с молотами в руках и смотреть друг другу в глаза бесхитростно, а после работы в городки играть за амбаром? Ведь природа нас рожает безо всяких там привилегий и статусов.
Вот за такие дикие вопросы и пиздили Злые люди любопытных граждан посредством Ещё более злых людей и оружия всякого. Ведь если бы не пиздили, то пришлось бы им отказаться от сигар и конных прогулок. А это все гармонии рушит, и гавно, короче.
Так и текла река истории то льдом подёрнется, то половодьем изойдёт. Люди паровую машину изобрели станки ткацкие, водку и астрономические приборы, что бы на звёзды с толком смотреть.
Но, отношения людские не менялись в принципе. Зачем их менять? Традиции, блядь. Миропорядок.
А вот хуй! Любая живая тварь имеет свойство умнеть в какой-то там момент.
К примеру я однажды захотел послушать радио и сунул в розетку провода от динамика. Динамик сгорел, радио я не послушал, ремня по жопе схлопотал и ещё испугался когда всё это искрами фыркнуло. Зато я поумнел. Ну не то чтобы там логарифмы какие иль число Пи узнал. Нет конечно же, но всё-таки поумнел и больше динамики в 220 вольт не включаю.
Так вот. Однажды в среде Ещё более злых людей родился один такой мальчонка с умными глазами и кудрями золотыми. Любопытный был дитёнок и всякую дрянь понять пытался. Понимал и анализировал он всё вокруг словно знал, что пригодится людям может. Особенно тем, которые не образованные по земле ползают и кровью да потом своим её поливают.
Видел этот человек гораздо дальше собственного носа и то что он видел не нравилось ему. А папка его воспитал не сволочью, а иначе как-то. Потому вот и пошёл мальчик учиться, учиться и ещё раз учиться. А пока учился наблюдал вокруг, что да как.
В мире вообще творилось мрачное беспределье. Злые люди охуели до такой степени, что придумали капитализм. А это, я вам скажу, похлеще «спайсов» будет.
Никаких тебе равенств и братств, только бабло и товар. И всю эту хуйню можно менять туда и обратно. Пока меняешь — наваришь маржу, скопишь капиталец, обернешь его в кругу своих же граждан и ещё богаче станешь. Тут уж никакие рыцарские ордена и дворянские титулы не помогут. Всё имеет свою цену и кто-то попадёт на прилавок, а кто-то его продаст или наоборот купит как товар какой. Это называется рынок. И его почему-то окрестили цивилизованным, а зря.
Такое пиздоблядство началось, что хоть святых выноси. Да и святых тоже продавать стали. Короче слов нет.
И вот в один прекрасный день и час наш юноша узнал, что есть такая наука, которая на тему капитализма заточена до предела. Всё в ней логично просчитано и законы выведены в итоге — мол почему так все хуёво и как так сделать, чтоб людей освободить от продажных, кабальных мероприятий. Придумали эту науку конечно же немцы. Они вечно что-нибудь придумывают.
А наш молодой человек посмотрел сначала в книгу эту немецкую, затем вокруг себя посмотрел. Потом посчитал что-то, ещё раз в книгу посмотрел и снова на Россию.
— Нет, — сказал он — такой путь нам нахуй не нужен, пойдем ка мы иным путём!
С тех пор начал он движения правильные. Почему правильные? А вот потому, что неправильных путей было хоть жопой ешь, хоть в пруду топи.
Были там и «народники» и «реформисты» и всякие там идеалисты с «махистами». Это вот такие граждане, которые считают себя умнее всех и любят красивые слова. Они представляют себя как бы супротив Злых людей, но ссут, когда дело до драки доходит. Поэтому они называли себя богомерзким словом либералы.
Эти либералы писали книги, выступали на митингах и несли всякую чушь. От всего этого у простых людей сносило башку и они продолжали ползать по земле нихуя не меняя чего-то в своей жизни к лучшему.
А наш герой взял да и предложил всем обреченным на тяготы людям собраться и отпиздить Злых людей вместе с их «прослойкой». А после того как отпиздить, создать диктатуру и строить мир без чистогана и наебалова. Для всех строить чтоб в кошельки не заглядывать и в космос лететь побыстрее пока Солнце не погасло.
Всё он продумал, и всем это понравилось. А тем, кому не понравилось, те и есть самые такие ублюдки придумавшие капитализм.
И понеслась волнительная мысль по свету и начались бои тяжёлые. Много было крови, слез было ещё больше. Горел пожар на нашей земле, но потушили его и победу праздновали всем миром. Строили светлое будущее люди, Гагарин летал, да всё летало. Правда потом люди всё проебали. За жвачку, шмотки и рок-н-ролл проебали. Вот такая, блядь, сказка.

Я замолчал, потому что путь нам преградила железная дорога.
Блеск отполированных рельс заставил меня вздрогнуть. Мне вдруг стало жутко холодно и вроде бы увиделись снежинки. Но, это было не правда. Всё та же серая осень окружала нас и метрах в двухстах замаячила автомобильная развязка с грязным, щербатым виадуком.
— А кто такой Байрон? — спросила Лорелея откуда-то слева.
— Никто — ответил я — давай шевелись, а то на автобус опоздаешь.
— Мне надо вещи собрать — заныла она.
— Я пришлю потом эти ёбаные вещи, темнеет уже, ты жить хочешь? — крикнул я.
— Да, — ответила она, моргнув длинными ресницами.

Мы очень быстро добрались до автострады и я поймал попутку. Главное в нашей ситуации не поймать таксиста.

Наше счастье летает над пропастью,
Жизнь уставшая дышит едва

Отправив Лорелею в Курск, я пошёл к храму с крестами на куполах.
Зайдя в церковь, я интуитивно поёжился и снял кепку.
В окружении святых образов, запахе ладна и промеж мерцающих огоньков свечек я всегда терялся. Да ещё эти бабки с крепкими руками и каменными лицами. Бррр…
Впрочем, в трубцехе на заводе «Свободный Сокол» можно растеряться ещё больше. Там повсюду чугун расплавленный как в преисподней льётся, газы едкие и грохот жуткий. Заливщики в войлочных робах с сигаретами в зубах бродят. Производство, короче.
А в церкви тишина и поп молитву ведёт на одной ноте. При желании можно уйти в себя для уборки душевного мусора, но лучше просто постоять и дождаться пока отец Андрей закончит работу.
Люди в храме крестились и головы склоняли под вечернюю литургию. Мне показалось неприятным, что одеты они были тепло. По зимнему одеты. Шапки долой конечно, но я то в куртке рабочей словно хипстер какой-то.
Ждал я не долго. Священник бодро настроил граждан на благолепие и покой с помощью святых песнопений и магического кадила. По завершении всех таинств и обрядов мы с отцом Андреем покинули святые места и…

Да что же это за ёб… Прости Господи!
Зима, злая голодная зима прыгнула мне на спину словно ведьма на речке. Снежные ленты закручивались в тёмном небе и где-то возле ночного магазина «Хомяк» непатриотично лаял бездомный пёс Рыжик.
— Ты опять с хаты сбежал, на вот одень пуховик… забыл кто-то — сказал мне поп добрые слова.
— Спасибо, я устал за эти годы, все эти зимы и осени словно бешеные лисы, а лето вообще не помню чем пахнет — неопределённо пробормотал я.
— Усталость вот кагорчиком разбавь, а лето пахнет лесными пожарами уже который год, не думай о нём, — ответил мне священник, протягивая бутылку.
Я пил долго и мне казалось, что вливается в меня новая жизнь со всеми там календарями и часовыми поясами. Я вдруг понял сейчас, что это та самая зима, в которой мне не затеряться словно в лесу. Это хорошая зима, хоть и не ждал я её так скоро. Также я понял, что на мне мой собственный, потёртый пуховик, но когда и при каких условиях я забыл его в церкви? Этого я понять не смог.

— Я батюшка, вино твое заберу, мне ещё в одно место попасть надо — сказал я отцу Андрею.
— Давай, спеши на свои встречи, я тебе сегодня не попутчик — грустно ответил он мне.
— Ага…
Мы расстались на площади Героев.
Батюшка побрёл к Центру, а я на вокзал. Вернее я направился в сторону Опытной станции, в частный сектор на одну спокойную вечеринку, где меня уж точно ждали.
Проходя по пустынному виадуку, через спящие железнодорожные пути, я достал телефон и посмотрел пропущенные sms-ки. Ничего там серьёзного не было, кроме разве что…
Одна пришла прошлой осенью от Аркадия из Курска — «Спасибо за неё, ест котлету». Осень та была частично потеряна мною, но не так как лето, которого вообще не было. Но, сообщение сохранилось.
Зачем я его сохранил? А затем, что бы ещё раз посмотреть на заснеженные платформы и пути, освещенные холодными фонарями.
Спали эти платформы своим железнодорожным сном словно громадные, вытянутые солитёры. И никто по ним не бродил в страданиях или в веселье. Никто не пел от радости и не кричал от боли. Значит я шёл в правильную сторону, как в той сказке про Светлое будущее.
А ещё я глотнул сладкого кагора и нацепив гарнитуру на ушные раковины, включил первый попавшийся музыкальный трек.

В моей судьбе есть только ты
Одна любовь и боль моя…

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники