Мы начали ещё на объекте 28-го декабря, в половине четвертого.

Уже к шести все бригады достигли совершенства.

Малярши были податливы как резиновые игрушки,
Начальник строительства упал в пролёт и ругался матом.
Мы – кровельщики обходили накрытые леса как на свадьбе и кричали «горько».
Где-то в углу пели про паровоз.

Когда песни стали тише, вздохи на этажах громче, тогда и возникла у нас мысль умотать на хату с тремя самыми красивыми гражданками из нашей конторы (бухгалтерами).

С этими дамами можно было поиграть в романтику иль как там ещё поиграть.

Короче я, Славка, Андрюха, Алевтина, Рая и Анна Наумовна посредством такси переместились в квартиру неженатого Андрюхи с комфортом и тортом. Про ликёры и прочее тоже не забыли.
И даже зачем-то купили три розы. По одной на женщину, хотя я б Алевтине и одной не дал бы, но всё же законы равноправия.

Как обычно, в последние годы снега на улицах не было, только иней по утрам и грязь в час пик. Но на хате нам этот снег нахуй был не нужен. А всё потому, что мы получили хорошие деньги и могли позволить себе как бы чуть больше чем литр на троих за гаражами у центрального рынка. Ну, я уже говорил про розы.

Сидя в уютной келье Андрюхи за полированным столом из 70-х, мы умеренно пошлили, наливали малыми дозами ликёр в рюмочки с историческими гранями, и я перебирал струнки неизбалованной гитарки.

Хотелось петь романсы как в гусарском собрании, но выходили только Алсу, Любэ, Шатунов и частушки.

Впрочем, наши «дульсинеи» были в восторге от нежной музыки, джентльменского обращения и ароматных апельсинов в узорном блюде.

Блядь, это реально в кайф сидеть не на коробках от унитазов а на резных стульчиках и светски общаться на фоне аквариума с рыбками.

Дамы млели, особенно Анна Наумовна. Они курили длинные сигареты как во французских кафе и высоко задирали подбородки, гламурно изгибая шеи. И где только научились?

А мы как художники с Монмартра говорили о Моне и абсенте.
— Зелёная фея, да под её фантастическими чарам рождался истинный импрессионизм – томно шептал Славка.

Хуясе, это где он прочитал такое? Уж точно не в саратовской «пересылке». Бля, я где-то, что-то упустил походу.

— Ренуар любил Жанну Самари, и ты Рая очень похожа на эту суперактрису – Андрюха лез с рюмкой к самой миниатюрой бухгалтерше.

Та с её черным платьем с блёстками больше напоминала Марию Магдалину Караваджо, но в этой квартире любое сравнение имело место быть.

— А ведь я могу как Ренуар, на пленэре, хотите? – Славка наклонился к Алевтине как богомол.

— Хочу – однозначно сказала та, и её глаза вспыхнули малахитовой похотью.

После этого они удалились в спальню покойной бабушки Андрюхи, вальсируя и лобзаясь как ангелы.

Мы продолжили извращаться на тему цветных мазков и успешно выполненного квартального плана с Анной Наумовной.

Эта старшая (но ни разу не старая) бухгалтерша слушала мои музыкальные экзерсисы и медленно моргала длинными ресницами как в снах моего детства.

Андрюха рассказывал какую-то путанную историю из Гоголя, а в бабушкиной спальне скрипела кровать с никелированными набалдашниками.

Я включил магнитофон с песнями какого-то Стаса Михайлова, и тот час же образовались танцы. Нормальные светские танцы, без блядских обжиманий, но с грацией, насколько позволял выпитый ликёр.

Танцевали мы долго и витиевато. Потом из комнаты вернулись Славка с Алевтиной и попросили водки.

Ну началось. Ведь хотели без всяких там мещанских напитков и карт на раздевание а тут на тебе — водки.

− Пиздуй за ней сам — ответила сознательная часть нашего коллектива, то есть я.

− Давай на спичках — предложил Славка.

− Да, давайте на спичках — завизжала блондинка Рая.

− Может ещё в «бутылочку» сыграем? — скорчил я рожу.

− Это не гламурно — отмахнулась Алевтина.

− Да и бутылочки нет — вставил Андрюха.

И вот в самый этот момент я понял, что меня всё заебало.
Жизнь без романтики и высшей цели. Стройка, шабашки, бракованные свёрла и прораб Прохоров.

Хорош, нахуй всё! На улицу, в ночь. Пусть меня грохнут граждане хулиганы, иль заберут какие-то там с погонами.

Я буду протестовать против режима, получу дубинкой по горбу и буду брошен к одиноким существам в «зверинец».

Только бы не здесь в этой квартире с никелированными кроватями и ликёрами.

− Я пойду за водкой, давайте деньги — сурово сказал я.

− Ну вот, другое дело — веселился коллектив.

Так я оказался на улице и побрел вдоль каких-то параллелей, пересекая какие-то меридианы и трамвайные пути.

В это время пошёл снег. Он сыпался как перхоть с чьей-то косматой головы. Густой, такой белый-белый снег.
Он бил меня по лицу и лез в глаза. И это было здорово.

Такси появилось внезапно как привидение.

− Стой, стой, бля! — крикнул я и взмахнул крыльями.

Грязная «шоха» испуганно взвизгнув остановилась у моих ног.
Я сунулся в салон и сказал — «Поехали!». По моему я даже махнул рукой, но как-то неуверенно.

Горбоносый водила рванул в ночь, сбивая на «зебрах» испуганные снежинки.

Я обхватил руками голову и почувствовал усталость. Усталость сравнимую со смертью почувствовал я.

А автомобиль летел в городской тьме изредка попадая в свет замёрзших фонарей.

− Уже скоро — прохрипел таксист.

− Я знаю — простонал я.

− Двести рублей.

− Держи.

Я сунул ему деньги и посмотрел в окно.

Там в неистовой метели кружились сосны и кусты терна. Лесная, холодная страна ждала меня для последнего погребения. Неба просто не было. Вместо него снег, страшный, тяжёлый снег, похожий на мою печаль.

Когда такси умчалось обратно в город я понял, что у меня всё будет хорошо.

В этой, полной неведомой силы, лесополосе я почувствовал спокойствие и ещё ту дрянь, которую называют жизнью.
И я пошёл в самую глухую сторону.

Там ветер вился вокруг меня словно волк и скулил по волчьи. Скрюченные ветки неизвестных, мёртвых деревьев извивались в готических узорах. Чистый воздух выбивал из меня остатки прошлого и наполнял душу будущим.

И наконец я увидел её.

Она стояла возле березы, словно на картинах Васнецова. Она смотрела в мои глаза и улыбалась. Её волшебные, длинные волосы серебристой шалью покрыли плечи и лишь слегка трепетали в мутном свете луны. Тонкое платье со сверкающей вышивкой переливался в окружении снежинок словно алмазная пыль.
Она не двигалась мне навстречу и я стоял в ожидании зла. Но его не было.

− Я давно тебя не видел — крикнул я.

− Давно — по губам прочел я.

− Сегодня тебе лучше?

− С тобой мне всегда хорошо.

И только после этого я, проваливаясь в снегу, приблизился к ней.
Мы приникли друг к другу и её холод слился с моей грустью в родниковую чистоту умершей когда-то любви.

И мы стояли у этой треклятой березы как дети убежавшие из того пионерского лагеря. Как те два глупых подростка в самой красивой Стране, от которой я никак не могу убежать или скрыться в похмельном бреду уже много, много лет.

− Ты не изменился Беспяткин.

− А ты красива, помнишь я говорил?

− Помню.

− Поцелуй меня.

Она по детски чмокнула меня в губы как-то мимо, неумело и это было здорово.

Тогда в этих лесах мы были самыми счастливыми, самыми-самыми…
И сейчас я держал в руках мою Любовь и Родину. И она дрожала в них как та, светловолосая девчонка в клетчатой рубашке и синей юбке из вельвета.

Снег перестал бешено кружить, а просто тихо садился нам на головы и плечи.

Да и что он нам этот снег? Всего лишь контраст, альтернатива. Обратная сторона того пионерского лета, когда мы прятались от костра в хороводе корабельных сосен, чтобы сказать друг другу глупые, но самые правильные слова.

Тогда ещё ухал филин и шумели верхушки деревьев. А сквозь них проглядывали звёзды среди которых мы хотели увидеть искусственный спутник Земли.

И мы видели это небо и глаза наши блестели неистово, как пионерская клятва.

И не было снега. Не было прожитых в разлуке лет, взросления и грязи, водки и ебли с разными там…

Сейчас нас ничего не интересовало, кроме невинной близости и ещё более невинной памяти. Нам было хорошо здесь в холодном, темном месте, которое ещё можно назвать лесом.

− Я не могу умереть, Лена — оправдывался я.

− Зачем тебе это?

− Не зачем, но и там в этом городе нет ничего, что могло бы стать моим счастьем.

− Ты ещё скажи, что счастье это я.

− Не скажу, но подумаю.

− Глупый?

− Да.

− Прости.

− Люблю тебя.

− Я тоже, а теперь иди скоро снег кончится.

− Уже ухожу, мне хватит надолго, до самой смерти.

− Не говори так, ведь твое лето осталось с тобой, а моё со мной.

Я резко отпрянул о неё и побежал к дороге, не оглядываясь и ничего не замечая.

В голове кружилась только та ещё не страшная картина, полная суеты и волнения.

Плаврук Стасов вытаскивает на песок девчонку в синем купальнике. Воспитатели окружают её и нервно дергают за хрупкие, синие руки.
Вожатые прогоняют нас в лагерь, а по песку мчится медсестра в расстегнутом халате, белом как зима. Чуть поодаль стоит «санитарка» с алым крестом и кукушка смолкла там в ветках сосен, словно устала от чьей-то жизни.

Когда её увезли, мы были в столовой и Ленкино место у окна было пусто. Все старались не смотреть на него в том числе и я. Особенно я.

***

Я бежал по заснеженной дороге долго и вне реальности.

Потом случайный дальнобойщик остановил меня в этом беге. Мы поехали в город, полный живых людей и мёртвых улиц.

В городе снега уже почти не было, только серые пятна и лужи в свете ночных магазинов.

По дороге к «андрюхиной» хате, я купил таки водки и всякого там. Собственно, за этим меня и посылали, ибо разврат ждал, товарищи надеялись.

Уже сидя за тем же полированным столом я пел — «Для меня нет тебя прекрасней, но ловлю я твой взор напрасно…»

И под эту антоновскую элегию в сумраке раннего утра слышались чавкающие звуки блядских поцелуев и шарканье носков по полу.
Глядя в окно я видел как уходит с тротуаров постылый снег и где-то там, за многоэтажками появилось светлое что-то. И во мне это светлое кружило голову, а может просто от водки сознание решило отдохнуть. Да, собственно, не похуй чего там в мыслях кружится.
Сейчас еще время детское, женщины романтично подготовлены и бухгалтерские ласки ждут партнеров. Ну не пропадать же добру, Анна Наумовна…

Я бросил гитару и поставил кассету с этим, как там его, Стасом Михайловым.

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники