Ещё в институте я видел её лицо. В каком-то музыкальном журнале, по моему «Bravo».

Журнал пропал, а образ остался, перешёл в сны и там стёрся. За ненадобностью видимо.

Впрочем, к чему это я?

Да к тому, что образы просто так не существуют. Они зачем-то, к чему-то и всё такое.

Она была красива. Не то слово, она просто убивала вокруг себя всю другую красоту.

Представьте граждане, что вы увидели в гастрономе девушку.
Нет, лучше так. Припёрла вас толпа в метро к противоположному окну, а там, на мертвом стекле её отражение, ну то есть образ.
Вам наплевать на социальную несправедливость, пассажиров и грохот вагонов в утробе метрополитена. Вы прикованы к треклятому стеклу и познаёте любовь, или что там ещё. Вы боитесь обернуться что бы не спугнуть образ, вернее ту, которая не образ, а самая настоящая, ну вы понимаете.

Потом толпа «сваливает» из вагона и вы мчитесь в пустоте к своей станции, на которой вас никто не ждёт. Даже образно.

Я шел по тротуару мимо магазинчиков и палаток таджикского общепита.

Вечер. Все дела. Прохожие смотрят в асфальт и тупо текут по своим делам, куда-то в прошлое. В настоящем только милиционеры. Они застряли в нём как комары в янтарной смоле, но ещё шевелят лапками и ждут своей жертвы.

Я прохожу мимо без паспорта и веры в Бога. Прямо в грязный магазинчик «Продукты». Там светло и урчит холодильник.
— Дайте мне коньяка, не совсем палёного, можно «Аист» — с ходу проговариваю я волшебные мантры.

— «Аист» в маленьких бутылочках – отвечает мне взъерошенная армянка, поспешно одергивая одежду.

Она так стремительно выскочила из подсобки, что я разглядел в тёмном углу восточные усы и золотую «печатку».

— Давайте маленьких, десять штук и сыр вон тот с плесенью, а еще мандаринов, три мандарина конечно, и «бабаевский» батончик – читаю я соответствующий псалом.

Армянка, шустро краснея, заметалась вдоль витрины, собирая артефакты в дешёвый пластиковый пакет.

— С вас 1260… – произнесла она «многие лета».

— Вот – сказал я, и выложил на блюдце рублёвый «аминь», затем добавил — и повесьте колокольчик на входной двери, все так делают…

***

Я с пакетом подхожу к подъезду и тычу в глазок домофона магнитным брелком.

Звучит невидимая музыка без лишних тонов и массивная дверь дает «добро» на вход.

Я не люблю лифты и обожаю ходить на 10-й этаж пешком. Как спаситель на Голгофу. Как лама в Шамбалу. Лифт сужает кругозор и способности к творчеству. Разве что написать на его стенке чего.
Ну, вот и дверь моей съёмной квартиры, обитая серым дермантином. За ней покой и вселенское равенство.

Но что-то удерживало меня перед дверью. Какой то невидимый барьер, преграда или что там ещё. Никакой мистики. Просто подумалось о чем-то из прошлого и тут же стерлось. Образ. Ерунда.
Ещё на прошлой неделе все гости были благополучно выперты из квартиры, а если что и осталось, так только образы. Слепки безумной вечеринки ушедшей в обратную сторону.

Я открываю дверь. Вхожу в прихожую, включаю свет.
Пусто и спокойно здесь. Да именно так надо входить в свой дом, если он конечно у вас есть. У меня его нет, но коньяк, опять же.
Разулся я, скинул куртку и направился в кухню.

Граждане, всегда мойте руки перед едой, а то не хорошо как-то.
На столе я разложил продукты и секунд десять смотрел на всё это. Потом неторопливо обезглавил маленький «Аист» и выпил его. Так надо. Так надо готовить себя к сказке, если вы конечно в неё верите. Ничего не ешьте в это момент, а то сотрёте будущее.

Через минуту я поместил все ритуальные снадобья на жестяной поднос с изображением мясного натюрморта и прошёл в комнату.
Поскольку руки мои были справедливо заняты, я толкнул выключатель носом.

Ещё одна часть бытового пространства проявилась из тьмы.
Я осторожно поставил поднос на журнальный столик с мутным и липким стеклом. Затем направился к дивану, что бы взять пульт для телевизора, настроенного на канал «Discovery».

Я увидел пульт и рядом с ним её.

Её увидел я тихо сопевшую в волшебном сне. В одежде и босоножках. Какая одежда? Да ничего особенного: джинсы там, маечка и тонкий серебристый браслет (но это уже не одежда).
Я не удивился и даже не стал щипать себя за руку. Я ущипнул за руку её. Всегда так делайте в подобных обстоятельствах.

Она пошевелилась, мурлыкнула и перевернулась на другой бок, для того, чтобы я смог её внимательней рассмотреть. Но мне этого было не нужно. Я знал, что это она. Я знал, какая она. Ещё по той фотографии из журнала «Bravo». И это был не образ на стекле вагона метро. Это была моя любовь, которая рано или поздно приходит хотя бы таким манером.

Не удивляйтесь ничему. Примите как должное. И ждите, когда она проснется.

А пока можно выпить коньяка ещё маленькую бутылочку, но только на этот раз с сыром. И обязательно сидя в кресле или там на табуретке. Стоя вторую дозу не пьют – не правильно это.
Я включил телевизор, соответственно приглушив звук. С экрана вещали о безработице и чьих то останках найденных у побережья острова Хоккайдо. В этой местности постоянно находят трупы, насколько я себя помню.

На другом канале шел какой-то сериал о тетке в рыжем плаще и каком-то седом бизнесмене. Я перескочил на «Discovery».
Там готовили к продаже Мерседес 230. На этом моменте я достал третью бутылочку «Аиста», разодрал мандарин и занюхал им коньяк.

— Вот теперь можно встречать потенциального покупателя. Интересно, смогу ли я окупить затраты и получить ожидаемую прибыль — бодро тараторил ведущий программы «Автодиллер». Я точно знаю, что свою прибыль он получит. Тачка хорошая. Мне б такую.

— Где я? – вдруг раздался сонный голос.

Я реально понял что говорили по французски, но не подал виду. Я не знаю этого языка, и нахуя он мне вообще нужен.

Однако, повернувшись к дивану и увидев эти испуганные глаза я ответил по французски. Только пожалуйста не задавайте глупых вопросов, типа «почему по французски?». Не задавайте и всё. Я ведь уже говорил про образы.

— В моей недавно снятой квартире, на диване находишься ты – искренне ответил я.

— А почему ? — пытали меня эти чёртовы глаза.

— Не знаю, но я безумно рад, что ты здесь, как тебя зовут? – вопросом перебил я свою девушку, не зная куда положить пульт от телевизора.

— Анна, меня зовут Анна, а что я делаю в твоей квартире?

— Ты спала, теперь наверное хочешь есть, вот сыр…

— Ты кто?

— Я Беспяткин, но это неважно, ванная комната там – кивнул я в нужном направлении.

Она недоверчиво посмотрела в ту сторону и как наигравшийся за день котенок зевнула, не успев прикрыть рот ладошкой.

Потом она прошла в ванную. В это время в телевизоре «автодиллер» продал Мерседес и пожал руку новому владельцу. Я развернул «бабаевский» батончик. Всё-таки шоколад.

Она пробыла в ванной достаточно времени, что бы я опустошил четвертую бутылочку. Батончик я не тронул. Оставил для неё. Все-таки шоколад. У французов он в почёте. Вот, только из спиртного чёртов коньяк.

Но она не отказалась от «Аиста». Сжевала полбатончика и опять стала смотреть мне в глаза.

— А где моя мама? – неожиданно спросила она.

Я, конечно, знал свою гостью ещё по журналу, но вот о маме её не имел никакого понятия. Какая мама? Ни о какой маме речи не шло. Но ведь она спросила.

— Твоя мама, наверное, осталась там, ну ты понимаешь — вполне правдоподобно ответил я.

— На мосту?

— Ну да, на мосту, а где же ещё?

— А я, выходит, всё же упала? – задумчиво произнесла Анна.

Эти слова хоть и прошли мимо меня, но след оставили. Упала, так упала. На мой диван. И это же прекрасно. Почаще бы так падать.

— А где ты живешь? – снова обратилась она ко мне.

— В Москве, в Чертаново, а зачем тебе это? – разозлился я.

— Нет, ты должен жить в Париже.

— Я не должен жить в Париже, я даже в Москве то не должен жить, просто обстоятельства… — выкручивался я, смутно понимая, что придется врать про работу, которой нет, скрывая криминал.

Но ничего такого не произошло. Анна просто встала и подошла к окну. Она резко распахнула шторы, которыми я отгораживался от московской, пакостной весны. Я понял, что за окном творится какая-то дрянь.

— Зачем ты меня обманываешь Беспяткин, мне и так не по себе – с укором шепнула она.

Я подскочил к окну и произнёс что-то матерное и нужное.

За пыльным стеклом текла чужая французская жизнь, судя по торчащей вдалеке Эйфелевой башне. Это единственное что я знал о Париже.

Я вернулся к столику и выпил ещё.

Спокойно. Она мне привиделась. Это нормально и ожидаемо. Она задает вопросы, понятное дело. Но вот если я вижу за окном Париж – это совсем не нормально. Это архи не нормально.

— Налей мне ещё брэнди – попросила Анна.

Я не стал уточнять, что я купил в армянском магазине и просто плеснул «Аист» в единственную рюмку в доме. Она проглотила «брэнди» как сок и опять уселась на диван.

— Я сегодня умерла, Беспяткин, это был не сон – спокойно сказала она после непродолжительной, но милой паузы.

— Мертвые коньяк, то есть бренди не пьют, поверь мне, да еще в чужих квартирах – попытался я осмысленно ответить на её бессмысленную фразу.

— Ты не понимаешь, я действительно упала с этого чёртова моста, назло маме.

— При чем тут твоя мама?

— Она нашла мне «правильного» жениха, она всегда всё делает не спрашивая никого и считает это единственно верным.

— Бывает.

— А я сказала, что спрыгну с моста, с него все прыгают – модно же.
— Ага.

— Я хотела её напугать и помню, что сорвалась с парапета, значит я мертва – закончила Анна свою простую историю и вздохнула.

Я достал очередную бутылочку «палёного» пойла и «раздербанил» второй мандарин.

Образы – это конечно хорошо, но теперешняя ситуация выходила за рамки моего понимания.

Во-первых, мне очень не понравился пейзаж за окном. Во-вторых, кто же все-таки умер? И как? А ещё меня взяла обида на то, что моя, вернее мой волшебный образ ни слова не сказал о любви, там или дружбе. Пусть она из Франции, пусть мама у неё деспот, но ведь наша встреча неслучайна. Она должна обо мне хотя бы догадываться.

— Ты ничего не чувствуешь? – спросил я с надеждой.

— У тебя плохой бренди – ответила она без эмоций.

— Это «палёный» «Аист».

— Не обижайся, тебя я тоже во сне видела, в кошмарном.

— Понятно.

Да, действительно все стало понятно.

Мы общались – это факт. В нереальных сферах и все такое. По телевизору об этом говорили. Какие то поля – тополя. Но, я её любил, а она меня в кошмарах видела. Как вам это нравится. И ещё этот Париж с башней. Лучше б я остался в Южном Бутово на хате у Лехи. Там в разгаре 8 – е Марта. Ну, вечеринка и все такое. Нет, я поперся домой отдохнуть и восстановить уровень чего-то там в мозговой жидкости. А что в итоге?

Я в своей, недавно снятой квартире, в Париже и моя мечта из снов, мой образ – мёртвая француженка, которой я в сущности по «барабану». Будут ещё вопросы?

Да, осталось две бутылочки «Аиста». Я протянул одну из них Анне.

— А пей прямо из горла – по-французски сказал я.

— Идёт, — согласилась она и выпила быстрее меня.

Мы поделили остатки батончика и мандарин. Стало легче дышать и общаться. Но говорить не хотелось. Мы целовались. Мы лежали на диване и готовили себя к главному.

А и пусть она меня не любит. Это её право – не любить. Но ведь это не может помешать нам трахнуться как в студенческой общаге. Реально не может помешать.

И мы сплелись как осьминоги в пучине животной страсти. Одежды в сторону, Диван скрипел, деревья гнулись. Где-то там за окном упала Эйфелева башня и зазвучала «Марсельеза».

А кожа у Анны была тугая как мяч Лиги Чемпионов. Её грудь не имела аналогов в этой комнате и весна плакала где-то у подъезда униженно как проститутка.

И тут в квартиру позвонили. Позвонили настойчиво и грубо. Но мы успели. Мы успели даже больше.

Потом я пошел к двери посмотрел в глазок.

На площадке толпилось человек шесть. Трое были в униформе МЧС. Один из них держал «болгарку». Я попытался открыть замок, но у меня не было сил. Что за черт, замок мягкий как желе.
А за дверью взревела обрезная машинка.

И тут я понял, что стою по щиколотку в воде, которая мирными волнами проистекала из ванной комнаты.

Я бросился туда. Так и есть – Анна не закрыла кран.

В самой ванной есть специальное отверстие, через которое по трубке должна уходить лишняя вода, но в моем случае через него это проклятая вода лилась прямо на пол. Да не было там никакой трубки, граждане!

Я закрыл кран и бросился в комнату под деловой рёв «болгарки».
В комнате тоже была вода. В ней плавали шкурки мандарина и маленькие бутылочки «Аиста».

Анны на диване не было. Её вообще нигде не было. Что за чёрт? Я интуитивно подбежал к окну.

Да что б тебя! За окном Москва, Сумской проезд. И никакого Парижа с его ржавой башней.
В это время в комнату ввалились МЧСники и, скорее всего соседи с нижнего этажа. Они громко тараторили про какой то евроремонт и «всякую пьянь».
— Все, пиздец, вызывайте труповозку и пузырьки эти пустые в мешок киньте, для анализов – гаркнул главный МЧСник.
— Это коньяк «Аист» — возмутился я, уже понимая, тщетность своих объяснений.
Меня никто не слышал и не видел – это факт. Я, по видимому сдох, товарищи, как в кино. Вот только почему нет тела? Вода есть, маленькие бутылочки есть, обертка от батончика тоже есть. А трупа нет. Ни моего, ни моей француженки. Тогда зачем они так говорят. Теперь уже в рацию.

— Женщина, лет двадцать пять, без одежды, да, сердце не бьётся, пульса нет, возможно передоз или отравление, я не медик, чёрт побери, сами решайте – орал в рацию главный спасатель.

Притихшие соседи скорбно смотрели на пустой диван. Потом кто-то накрыл его пледом.

***

Мобильник раздирался вовсю. Он пиликал своим маленьким зуммером настойчиво и опасно. Пришлось, не открывая глаз, ощупью взять трепещущий телефон.

— Да, — выдохнул я в трубку.

— Беспяткин, ты где? – загудел мне в ухо знакомый голос.

— Где я? – задал я сам себе вопрос, открывая тяжёлые глаза.

Фокус проявился не сразу, но уже без него я понял, что нахожусь в квартире Лехи в Южном Бутово.

Рядом валялись тела прошедшего разврата и какие-то розы. Воняло окурками и блевотиной. Ничего нового. Гул в голове и все такое. Никаких поводов для волнения. Но, в мобильнике звучал голос моего подельника Макса. И звучал ох как недобро.

— Где ты, я спрашиваю – кричал он в эфире.

— Да у Лёхи в Бутово, чего ты орёшь? – прохрипел я устало.

— Ты там давно?

— Да уж дня три как…

— Свидетели есть?

— Ты чего, «афганки» пыхнул? Какие свидетели? – уже испугался я.

— А такие! Я сейчас был у тебя, аккурат когда дверь с петель срезали… — ревел в трубке Макс.

— Нафига, какую дверь, какие петли?

— В твоей квартире открыт кран, вода залила соседей, приехали МЧСовцы, вскрыли хату, а там дохлая баба, причем вроде как иностранка, это по слухам, тебя уже ищут, понял?

— Нет – честно признался я, чувствуя рвотные позывы.

— Короче, запасайся свидетелями, я предупредил – уже тише сказал Макс и отключился.

Я бросился к унитазу.

Меня рвало неистово и больно. Давление в черепной коробке достигло максимума. Я был обречён. Я знал это. Мне бы только не хотелось, что бы мое тело нашли здесь в лёхином сортире.

Впрочем, это всего лишь образ, отражение. Как в метро. Образы стираются и уходят. Иногда вместе с нами.

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники