Ну вот пришёл я, допустим, на концерт знакомых музыкантов. Заглянул, просто. Не пьяный, не трезвый, а так любопытный что ли.

А там, в зале, люди различных размеров в одеждах чистых. На столах вино и водка, под столом бесы ждут, когда концерт начнётся.
Много милых лиц вокруг и все улыбаются. Только я любопытен. Только мне не концерта хочется, а желаемо встретить какую-нибудь незнакомку, пусть даже не под вуалью. Томную такую кобылу в платье тёмно-синего цвета с поясом и колготки что бы тёмными были.

Подойду я к ней и улыбнусь всеми зубами нараспашку. Глазами раздену до туфлей и предложу вина в бокале. Ну конечно же было бы лучше предложить портвейна в баклажке, за остановкой, у драмтеатра, в час ночи. Несомненно это лучше. И романтики в этом портвейне больше чем в бокале с дурацким «Gallo», да в башку шибает предсказуемо.

Но, вот такие дела. И на концерте знакомых музыкантов всё как у людей теперь стало.

Это ж не на «квартирнике» рядом с метро Чеховская. Это там все через одного боги, а бабы в трусах по квартире шарятся.

И пора бы уж пристойно знакомится с разведённой самкой в кругу опрятных и начитанных граждан. Пора бы, да не получается вроде.

Ну вот концерт начался, а женщину я не увидел. То есть женщины конечно были. Всякие были женщины. И в платьях, и в костюмах, и в свитерах с брошками. Но, все они курили отставив пальцы в сторону и губами чмокали как бы предвкушая музыку.

А музыка была ну так себе, обычная замороченная эстрада с потугами на рокенролл иль что там ещё. Гитары, барабаны и бас. Ну и на скрипке кто-то в темном углу извивался.

Я люблю песни которые не понимаю, но вот те которые понять можно люблю не очень. Сегодня был второй вариант и я снова оглянулся по сторонам.

Мне махали руками с разных сторон света, предлагая присесть за столик, но я точно знал чем это закончится. А видите ли, просыпаться под мостом, когда по нему громыхает первый, утренний трамвай называть романтикой в моём возрасте, простите, глупо.

В итоге я встал у стойки бара и попросил водки без лимона. Сразу две стопки.

Выпил и заказал ещё. Потом повернулся к сцене и медленно моргнул.

Знакомый музыкант пел, надрывая душу и толкая микрофон. Слова и смыслы летели в публику густыми творческими клубами. Гармонии и ритмы качали зал, а зал качал головами и выпивал при этом.

Это было красиво, я люблю время, когда песни еще кажутся высокохудожественным прологом к творческому апофеозу. Ты ещё полон ожидания откровенных тайн, эмоций, и нотных сюрпризов, до той поры, пока слова и музыка не скукожаться до размеров бытового пиздострадания. Вот уж потом можно пить без посредников и неуклюже тыкаться в потные подмышки дам с плывущими глазами.

И всё-таки я увидел её. Да я усмотрел как-то в тёмном проёме, возле бархатной шторы женщину нужную сегодня и взволновавшую сердце.

Откуда она пришла, из какого вагона вышла? Почему одна и не за столиком?

Ноги её стоили дорого для такого романтика как я, а глаза наоборот дешевели с каждым тактом пошлой песенки про какую-то мулатку. Приоткрытый рот и пухленькие пальчики с перстеньком. Платье чёрное, полусапожки со «змейкой» и всякие там линии экстерьера. Волосы как у Мирей Матье. Да чтоб меня! Это вот хорошо!

Но, подойти я почему-то не решался. Ну во-первых — надо было пропиздячить через весь зал на глазах у знакомых музыкантов. А это согласитесь, неприятное занятие. Всем кивай, жми руки и можно просто проебать то, зачем шёл.

А во-вторых, что я ей скажу, на фоне всей этой атмосферы. «Привет, я вот увидел вас и хотел…». Блядь, чего хотел, зачем хотел?   Это вот вы понимаете, чего, она понимает, а я вот в дураках весь.

Ну где же та остановка и этот чёртов час ночи? Где портвейн или драмтеатр?

Я выпил ещё и тронулся в путь. Плевать на знакомых музыкантов — они поймут.

Но, что творится? Она, женщина эта, тоже пошла навстречу мне, через гостей промеж столиков с вином и апельсинами. В этот момент я вспомнил, что с деньгами у меня плохо, я бы даже сказал совсем хуёво.

Я ж не смогу показать даме мир в ладонях без денег, я ж не поведу её в чертоги с балдахинами и новой сантехникой за просто так. Как вообще без денег можно заниматься волшебством и презентациями? Да никак.

— Дай «птчк» Аркаша… — прошипел я знакомому режиссёру.
Схватив купюру на ходу я прошествовал далее к мечте с волосами как у Мирей Матье.

И где-то у центра сцены мы встретились. Как в кино, как в «Унесенных ветром». Глазами встретились, телами и душами.

А знакомый музыкант поднял руки и последний аккорд рухнул с потолка словно штукатурка. Все захлопали ладонями и закричали что-то. Цветные фонарики разбежались по стенам словно собаки возле «мудиловского» кладбища.

Но, мы этого не заметили. Мы просто стояли и трогали друг друга взглядами. Как инопланетные пришельцы трогали.

— Пойдём отсюда — мягко сказала она.

— Уйдём отсюда — ответил я потвёрже.

Мы, держась за руки, вышли в фойе к гардеробу. Я забрал свою куртку, она красный с поясом плащ и ещё шарф длинный.

Гардеробщик, по фамилии Дранкин, подмигнул мне и незаметно дал ключики, которые открывают дверь в известной каморке на Левом берегу. Я дал ему волшебную бумажку.

Музыка в зале глухо билась о стены словно в палате для душевнобольных. А далее мы оказались на улице, пронизанные подлым ветром и обрызганные шальным дождиком. Осенний вечер просто не хотел нас видеть.

— Вон там остановка и троллейбусы ещё ходят на микрорайоны — предложил я экскурсию в чертову эту осень.

— Давай постоим у пруда — попросила она.

— Давай постоим у пруда — разрешил я вспоминая расписание троллейбусов,

У пруда было темно и чёрная вода шевелилась от ветра, словно плащ сатаны.

По холодному парапету, шатаясь, брёл мокрый, полосатый кот с диким взглядом. Но, он даже не взглянул на нас этим взглядом. Не до нас ему было, а жаль.

И вот тогда я слышал неприятное. Шаги услышал я и чьё-то взбешенное дыхание. Мы повернулись на дыхание.

Перед нами проявился человек чёрной масти в модном, сером пиджаке и обтягивающих ноги джинсах. Его лицо выражало всякую нехорошую думу и шевелилось как та вода в пруду.

— Марина, перестань себя так вести, вернись кому сказал — произнесло лицо.

— Хватит Амир, неудачное знакомство вышло, иди к друзьям и напейся — дерзко ответила женщина.

— Что ты сейчас сказала? — воскликнул по птичьи Амир.

— Правду — ответила моя незнакомка.

Вот граждане, когда мы ругаемся на стройке возле «поплывшего» фундамента, то подобные интонации пропитывают окружающую среду вдоль и поперёк. А когда мы начинаем бить друг друга досками и кулаками природа на время забывает о своих законах и делает ставки. Вольные каменщики или подневольные кровельщики — кто защитит истину, кто набьёт ебало и кому?

Но, то стройка. Там никаких душевных страданий и волнительных од. Только проёбанные труды и зарплаты без бонусов.

А тут бытовая сцена не родившейся любви и обида горца на так же банально проёбанное свидание.

Амир бросился к женщине с намерениями недобрыми и взглядом диким как у того кота, что ушёл недавно в другое измерение.
Нет, так бросаться нельзя. Так вести себя можно, но бросаться, уж увольте.

— Эй, не лезь — попытался остановить я горца.

— Э-э-э.. ч-о-о? — повернулся ко мне злой человек.

— Нич-о-о, иди музыку слушай, Марина на пруд смотреть хочет — ответил я, машинально рукой ища доску.

Тогда он бросился на меня бессловесно и по спортивному.
Ну да, как обычно эти вот в обтягивающих джинсах чем-нибудь восточным да занимаются. В секциях там или ещё где.

А это вот плохо, ибо я если и бил грушу, то лишь черенком от лопаты, чтоб раствор отвалился. А ещё, к примеру, бывало хуем эти груши околачивал, когда прораб стройматериалы не заказал вовремя.

В общем кинулся он, Амир этот, ко мне за местью или психологической разгрузкой. С кулаками правильно поставленными кинулся и наносить удары начал.

Вот скажу я вам, если вас бьют спортсмены вы не бойтесь. У них есть техника и правила. У вас нет ни того ни другого. Только сила в руках и голова крепкая (ну это если вы демонтаж крыши без каски делаете). Главное схватить бойца в охапку и бросать на твердые поверхности или в воду, пока он вас бить будет.

Конечно есть профи, которые вырубят вас на раз и без сожаления, но такие граждане редки в местах, где дождик стылый и листва на земле ковром мертвым лежит.

Так что, поймал я его за тело спортивное и бросил на плиты. Потом ещё раз поймал и бросил в воду. Там его приняли русалки и топить стали. А на плитах остался только нож выпавший из горца.

Мы с Мариной бросили Амиру шарф во спасение и он вылез на сушу испуганный и грязный, словно его крестили в Иордане.

— Ты тварь — только и сказал он промеж нас, нащупывая в одежде холодное оружие.

— Я тварь, но ты простудишься, возвращайся в клуб, пожалуйста — за всех ответила женщина.

И он пошёл. Нет, не так, он ушёл. Ушёл в обнимку с досадой и без добра в сердце. Возможно он думал о ноже или же наоборот не думал ни о чём.

— Смотри, троллейбус — весело сказала Марина, пальцем указывая в сторону чёрной мэрии.

***

Мы сидели на грязных сиденьях и болтали о всякой не нужной дряни. О президентах болтали, о горловом пении и о каком-то Егоре Криде.

А ещё я узнал, что Марина работает маляром в большой, строительной конторе и никакая она не интеллигентная блядь, а самая вот растакая рабочая лошадь в капиталистическом мире.
Уж я то малярш знаю ого как. Я их обнимал и поил из алюминиевой кружки горькой настойкой «Стрелецкой» в 27 градусов по алкоголю. И они обнимали меня под разными градусами и даже без алюминиевых кружек. Малярши всегда лучше бухгалтерш, которым хоть розу, хоть гвоздику да подари. А цветы это вообще зло в ночном блуде или дневном флирте. Впрочем, забудем о прошлом.

— А ты правда в Бога не веришь? — спросила Марина.

— А чего в него верить, есть много полезных и героических вещей в жизни в которые стоит верить иль хотя бы следовать им — ответил я добром на добро.

— А я вот молюсь в церкви.

— А меня туда не пускают.

— Да ладно.

— Мне отец Андрей тридцать косарей должен, ну я и пришёл за ними, а он там пел что-то тугим басом — объяснил я причину отказа в допуске к Богу — не отдал он мне деньги, а его старухи с железными руками выкинули меня из храма, даже кагора на похмелку не дали.

— Ты поступил глупо — серьёзно сказала мне женщина.

— Тебе виднее, но давать деньги в долг жрецам, согласен, глупо — вздохнул я — а как ты с этим горцем связалась, он явно не со стройки.

— По Интернету переписывались и он на концерт пригласил — теперь уже вздохнула она.

— В отдельном то кабинете концерт слушать?

— Да их там трое было, я потому и ушла.

— Они сейчас поди на «Приоре» круги нарезают по центру, известное дело, гордые, блядь, и ещё этот Интернет — зло — пропел я ей в ухо.

Она замолчала. Безмолвствовал и я, глядя в мутное стекло по которому с обратной стороны капли бились от дождя.

Это вот хорошо так ехать в пустом троллейбусе в спальные районы. Поздним вечером и в окружении непогод всяких.

Мы прижались друг к другу словно котята в коробке из под «Доширака». Плафоны в салоне общественного транспорта то гасли, то разгорались словно на дискотеке, а из под пола тянуло волшебной гарью.

Потом мы проехали «Кольцевую» и дождь в стекло барабанить перестал. Мы стукнулись лбами как это принято в троллейбусах. Мы словно зарядились как батарейки и уж были готовы сказать друг другу что-то хорошее. Но, транспорт остановился грубым способом и распахнул дверцы.

И в эти дверцы дунуло стылым ветром, а ещё в одну из них проник взъерошенный, высокий, нескладный человек. И мне был знаком этот гражданин. Давно, помнится, видел я его, представлявшим в каком-то самодеятельном театре пантомиму в черном трико.

И он узнал меня. И воскликнул торжественно на весь салон — Беспяткин, вот ты где вечерами жизнь транжиришь!

— Да не транжирю я ничего, вот Марина рядом, маляр и хорошо нам — возразил я миму.

— Да я вижу как вам хорошо, ты работаешь на стройке, да? — подсел к нам артист.

— Да работаю, а ты как, гастролируешь, творишь? — перевёл я тему.

— Нет, Беспяткин, я в пути, соединяю я, понимаешь? — ответил он, почесывая небритый подбородок.

— Нет, не понимаю, чего можно в наше время соединять, пролетариев почти не осталось, Карлу Марксу не верят, тьфу, бля!

— А ты вот всё о своем социализме бредишь, а дальше носа не видишь. Ведь мир испокон не меняется, только картинки разные мелькают, напоминая о времени. А его нет, времени этого, есть только вера и Господь. — мим указал пальцем на мутную лампочку в потолке.

— Ну понеслось — вздохнул я.

— Ничего не понеслось. Я вот свободен и когда соединю всех двенадцать этих, ну ты понял, мы к истине придём и добро как-бы победит тьму — упёрся мим.

— Апостолов, значит, ну-ну соединяй на здоровье, но нам скоро выходить — обрезал я нить разговора.

— Зря, ты так, Беспяткин. Вот вы сейчас как Адам и Ева в пустом мире мчитесь незнамо куда, а Сатана уже вам яблоко приготовил.   Но, я его обману. Нате-ка возьмите эти две груши и делить вам нечего будет. Возьмите, Марина ну же — протянул нам бывший артист, а ныне мессия две груши твердые как скрижали.

Женщина взяла грушу и я грушу взял.

После этого мим нахально отвернулся от нас и пересел на другое сиденье. К тому же троллейбус снова тормознул на безвестной остановке и мы с этими грушами по быстрому вышли в открытый космос, где-то в районе улицы Будённого.

Там, по пустырям носились мокрые ветры со звёздами и качались липы возле круглосуточного магазинчика «Манго».

Туда, в это «Манго» мы и отправились, а троллейбус с пророком потащился в район хлебозавода №4.

Уже на ступеньках магазинчика нас прорвало безудержным смехом, словно на концерте старого комика Петросяна. Мы смеялись так, что любой поп предал бы нас анафеме не раздумывая. Тут у «Манго» закончились все религии и веры. Я вам точно говорю.
Потом я купил всяких вкусных гадостей и родной, набодяженный портвейн в двух баклажках.

— Марина, ты не сильно торопишься, мы можем встретить ночь вином за остановкой, а потом я покажу тебе тайны городской тьмы  — предложил я словно рыцарь.

— Показывай, чего уж там, только не говори слово «свидание», от него тошнит — ответила она, качнув ресницами.

— Тошнить не будет, у меня вот есть ведерко кислой капусты — гордо ответил я.

И мы пили за остановкой два раза, закусывали сыром один раз и ни разу не поцеловались. Вот это я понимаю — общение двух потерянных душ в первозданном хаосе. Вот это я понимаю — не проси и не завидуй. И осенняя ночь улыбнулась нам мерзкой гримасой преступного элемента.

А нам всё нипочём. Марина отдала мне свою грушу, а я на всякий случай сунул ее в карман. Остальные продукты были в пакете и мы вышли на дорогу.

Я достал Нокию и набрал номер.

— Аркаша, вы там наигрались уже? — спросил я.

— Давно уж бухаем в музее, где ты бродишь? — ответило в трубке.

— По краю вселенной мы тут идём и видим как драконы из яиц вылупляются — ответил я искренне.

— С этой в чёрном платье, что ли шпилишься?

— Какая разница.

— Да так ничего, только тебя тут один из аула искал и ещё двое с ним, злые как черти, зачем ты его утопить хотел?

— Никто никого не топил, а с Амиром этим я договорюсь, знаешь ведь как я договариваться умею.

— Да знаю, но я таки пробью что это за крендель.

— Не помешает, бро.

— Ладно, если что звони, прикроем, ключи от Рая забрал, не?

— Забрал — вздохнул я и отключился.

Напротив меня стояла Марина с пакетами как гном в красном плаще. Она смотрела в мои глаза серьезно и испуганно что ли.

— Привет, солнце! — воскликнул я, не выдержав взгляда.

— У нас проблемы? — спросила она.

— У нас два пакета еды и портвейн, может ли это быть проблемой? — засмеялся я — Нет не может, ибо я вижу как приближается к нами бомбила.

И ведь подъехал ночной извозчик на белой «Ладе». И помчал нас на левый берег к парку Металлургов. А там…

А там мы поднялись на второй этаж недавно отремонтированной «сталинки» с колоннами и тяжёлыми балконами. Я достал ключики и открыл врата Рая. А в Раю всегда, всегда тепло и диван с телевизором в наличии. А ещё санузел там отделан плиткой с дельфинами.

— Вот это хоромы — удивилась Марина.

— Тут много путей сходится, знаковое место — таинственно шепнул я.

На кухне урчал холодильник «Зил» с легендарной металлической ручкой. Да тут вся кухня была легендой.

Гитарист Лёша Мязин не смог пропить эту квартиру благодаря чутким товарищам и собутыльникам вроде меня. Вот это называется — коллективизм, вот на этом можно строить фундаменты бесклассовых обществ хоть по Марксу, хоть по кому ещё.

В этой квартире даже рождались дети и умирали взрослые. Тут призраков было больше чем в шекспировских замках. Если неправильно мешать напитки и закусывать фастфудом, то эти фантомы будут преследовать вас даже в подъезде.

Но, я то знал толк в алкомиксах и давил бургеры подошвой при каждом удобном случае. Я знал где стояла посуда и как включить телевизор с помощью тапка.

Короче, расселись мы с женщиной — маляром на широком диване как в президентском дворце или, к примеру, в коридоре областного наркодиспансера.

Мы выпили по рюмке портвейна, побарабанили пальцами по столику на колесах и только потом я взял гитару.

 

От дождя никуда не денешься
От него нам скрываться надо ли?
А в лесу все искрится, веришь ли?
То алмазы на ветви падали…

 

Песни про дожди всегда катят в компаниях или же тет-а-тет. У Шевчука тоже про дожди и осень есть много чего, у Цветаевой стихи. Да мало ли у кого.

Главное, сейчас, в этой уютной квартире с коврами соединились лютая лирика, обороты спирта и непогода за окном. И, замечу, безо всяких там апостолов соединились.

Марина слушала песни и моргала длинными ресницами словно фея. И зрачки её были коричневы, а щеки розовы. Вот интересно, на работе она колёр для водоэмульсионки как подбирает, шприцем или на глаз просто? А валик шерстяной или поролоновый? А спецодежду им в конторе выдают или сами покупают?

 

Я не жду от дождя спасения
Я не жду от любви идилии
Просто есть эта жизнь осенняя,
Просто где-то уснули лилии…

 

Гитара молчала в углу, холодильник храпел в кухне, а мы горизонтально двигались друг по другу, сплетая руки в волнительные узлы. Целовались мы небрежно, но долго и счастливо. То, что влекло нас возле той, пустынной остановке на улице Буденного, взрывалось сейчас сладкими фейерверками на плюшевом диване.

Если вы думаете, что вот сейчас я начну описывать как ебуться люди, то вы ошибаетесь. Я ничего описывать не буду. На то есть серьёзные писатели с либеральными взглядами на гражданское общество. Пусть они и пишут, а я лучше телефон отключу, чтоб утро встретить без суеты.

Позже мы смотрели телевизор, в котором показывали старый фильм «Весна на Заречной улице». И есть нам не хотелось и пить тоже не хотелось. Мы просто ждали когда на экране грянет первая весенняя гроза и люди попрячутся в беседку. Мы просто обнявшись ждали сна и этот сон пришел, открыв квартиру собственным ключом.

Мы проснулись рано. Да весь мир проснулся рано включая коммунальные службы с трактором — убийцей и воробьёв орущих друг на друга. За окном ещё гуляла тьма.

Марина ушла в ванную, а я выпил вина, доел капусту и посмотрел в окно. За окном качались мёртвые ветки тополя и больше ничего не качалось. Сегодня выходной и бежать куда-то навстречу гражданскому строительству на хуй не упало. Всё логично шло к дневному безделью и возможно походу в кино вечером. Но вышло не так.

— Мне пора домой — возвестила Марина, вытирая мокрые волосы.

— А портвейн, а прогулки в парке, много чего можно сделать для настроения, не правда ли? — малодушно заныл я.

— Мы ещё погуляем, но сегодня мне надо домой — спокойно сказала.

— Я провожу тебя — вскочил я в трусах, на босу ногу.

— Лучше вызови такси, у меня ребёнок с бабушкой, проснётся скоро, пора мне — ответила она на мой порыв.

Ну, вот всегда так. Всё в этом мире не одиноко и связано узами всякими. Я тоже связан, но всегда найду кусочек пустоты для крестовых походов. Женщинам походы вообще вредны. Им и трудней поэтому.

Я не стал спорить и вызвал такси.

Всё-таки я проводил Марину до машины. Вернее не так, до машины я её не довёл. На первом этаже её убили. Ножом убили. И меня убили, но не ножом, а трубой какой-то. И не на совсем грохнули, а так просто, свалили в беспамятство и боль.

На ступеньки с трещинами упал я, запомнив туфли с острыми носами в количестве трёх пар. Запомнить, то я запомнил, а встать не смог, пока врачи не приехали с ментами. Тогда я и мобильник включил, и голосовую почту прослушал, ушами, в которых гудели плавающие басы.

Звонил мне ночью Аркаша с ненужной более информацией — «Съёбывайтесь с хаты, гардеробщик — сука слил вас арам, а те бухие и злые как бесы…»

Ничего я милиции не сказал, не ихнее это дело. Я даже самому себе ничего обещать не мог. Ведь тут и обещать нечего, кроме мести и всяких там ещё кровавых возмездий. Разберёмся, чего уж там. Да и мелочи всё это. Никому не нужные мелочи, как моя разбитая голова.

И только две груши обнаруженные в кармане куртки я оставил для будущей осени. Оставил потому, что вот это уже не мелочь какая-то, их никто делить не будет, я точно знаю.