Как-то батрачил я на «дядю». Офисы отделывал — кровлю там, потолки подвесные и прочую ёбань. Поскольку зарплату платили от балды и не много, то забивать хуй на работу было в норме. Приоритетом выступали домино, затем сика, «козёл» и здоровый сон на стекловате.

Но, иногда мы и работали. Работали почти как в годы первых пятилеток. Неистово и самоотверженно. Это когда за метры и кубы. Ну, вы понимаете.

Правда, в тот год мы все прочно сидели на настойке боярышника.
Стоило это царство 12 (или 13, не помню точно) рублей, имело 100 мл в объёме и 70% по спирту. Правда, там мелкими буковками было написано «Принимать каплями».


Но, поймите меня правильно, какой дурак принимает «боярышник» каплями? Это ж не «Корвалол»! Впрочем, и «Корвалол» тоже по каплям — моветон.

Так вот, бежит к нам прораб с выпученными от ответственности глазами и орёт: — Бля, братва, щас «груша» прикатит, надо отмостку городить!

— Городи, товарищ! Разве ж кто против? — хором ответил рабочий класс.

Мы прекрасно понимали, что прибежал он не с пустыми руками.
Раствор надо раскидать по быстрому, и еще «зеркало» навести, чтоб трещин не было.

А если по трудовому кодексу, то до 17:00 мы его аккурат превратим в развалины Помпеи.

Запахло хорошорублёвыми кубами. Но, как истинные гурманы по «боярышнику», мы смаковали предстоящую халтурку словно японские… Как их там? Забыл.

— Деньги вот у меня в кармане! Поднимаемся, братцы! — взывал прораб.

Мы поднялись, как знамёна. И в спокойствии чинном направились к месту действа. А место это, я вам скажу — пиздец. Сберкасса №50.
В подобных заведениях пенсионеры платят по «квиткам» за газ, свет в конце пути и земельную барщину. А еще там меняют рубли на американские символы мечты и европейские какие-то денежки.
Братцы, не храните деньги в сберкассе, не храните вообще ничего! Все пропивайте и прожирайте. Любое накопительство, включая цирроз печени, — от Лукавого. Сорите миром и сквернословием! Имейте же совесть, наконец.

Ах, да три куба бетона… Три куба бетона — это много или мало? Три куба бетона — это Голгофа или Врата? Ни хуя — ни то и ни другое. Это чистая прибыль: бухнуть, «в семью» и еще пачка «Балканки».
Мы стояли возле этой монументальной жижи и внимали природным голосам.

— В двое носилок, и пиздячить аж вон туда. Я ебал такое, прораб, — заявил бригадир Толик.

Запахло конфуцианством. Прораб, понимал, что с «зажиленной» «пятихаткой» придется расстаться. И вдобавок напиться вместе с гегемонами.

— Толик, эта смесь к утру станет достоянием потомков, а значит, бесплатной и никому не нужной, — как можно вежливей сказал я.

— Лопаты хуёвые, — ответил бригадир, и, забрав деньги у прораба, встал на путь враждебных вихрей.

Это значит, что мы выпили оставшийся «боярышник» и решились.
Мы черпали раствор и, наполняя носилки, таскали его к Сберкассе №50.

Кто таскал эту поебень, знает, что хуже может быть только стекловата в трусах и президентские выборы.

Но и то, и другое дано нам свыше, и роптать не надо. Работать, как говорил поэт Маяковский, до кровавых мозолей! И мы работали.
Наспех сбитая опалубка трещала как Гроб Господень, но была крепка.

Раствор с политическим подтекстом валился в форму, обволакивая арматуру. Отмостка будет. Дом не разъедется, как фигурист Плющенко, во все стороны света. А мы, усталые и полные значимости мужи, купим наконец-то водки.

Но, бля, сколько ж их есть! Я имею в виду объемы. Мы «волтузили» раствор до темна, и почти не курили. И всё потому, что чертов раствор имеет свойство застывать и становиться вечным надгробием. А у нас двое носилок.

Кто понимает, тот снимет шляпу, а кто не в курсе — сдохнет в эмиграции как какой-нибудь Бродский или Войнович.

Мы заканчивали работу при свете грешного полумесяца.

И тут произошла странная, на мой взгляд, штука. Подходя с очередной порцией бетона к месту встречи, которое изменять преступно, я увидел, как Ваня Савин, который всегда закусывал черешней, стоит в позе античного олимпийца, готовящегося рвануть на 60 метров. Он был скован и напряжен. Его плотно и беззаветно придавило передней частью носилок. Руки работяги застыли далеко позади на поручнях. Напарник же, Паша Молотов, наоборот смело и героически налег на тяжелые носилки. Его руки так же были далеко в прошлом. А вот голову его я не нашел. Темно же, как я говорил ранее.

— Хуле вы тут, позируете? Ночью может быть мороз. Помощь нужна? — спросил я почти скороговоркой.

— Я не застрял, Беспяткин — ответил Ваня Савин — Эта тварь на носилки налегла и не пускает. Щас я ему, блядь, «наваляю», и к вам на угол перейдем. А прораб водку купил?

— Водку купил, но ну вас на хуй, рембрандты! Нам еще пара «ходок» осталась, и мы начнем бухать без вас — ответил я, уловив в словах Савина скрытый сарказм и пренебрежительное отношение к работе.

Если бы не мать-тьма, я бы разобрал головоломку с башкой Паши Молотова. Но, нас ждал последний штрих, и мы с бригадиром Толиком поспешили к остаткам бетона.

* * *

Вы когда-нибудь кидали лопату в могилу? Я тоже нет. Но нечто похожее я испытал, отшвырнув её к пустым носилкам.

Похоронив «объёмы», мы с Толиком сели покурить. Уже в «гавно» пьяный прораб стиляжно танцевал с елецким «Соблазном». Его похвалят на утренней «пятиминутке», если он, конечно, туда попадёт.

Мы выпили сразу по стакану. Так надо, не старайтесь меня перебить. Нарезка «салями» дала нам это право и еще что-то про выполненный долг.

Отсутствие Вани и Паши мы, как обычно, отнесли к традиционному мордобитию, в которое, как правило, вступают только студенты (по глупости) и кто-нибудь из архангелов в погонах (по служебной инструкции).

Поскольку в вагончике было тепло, мы не торопились к родным и близким, от которых, кроме колючих взглядов и неприличных вопросов, ничего было ждать. Мы выпили ещё, и «сияние» покрыло наши спины.

Прораб упал в Вечность, а мы, докурив сигареты, смотрели в открытую дверь, за которой ходила смерть и оловянные солдатики.

* * *

— А что, Савин и Молотов ещё не пришли? — услышал я бригадирский голос из толщи сна.

Мои глаза открылись как двери списанного «Икаруса».
Розовый рассвет маячил за дверью, и уже орали воробьи.
Сам бригадир стоял одной ногой на голове прораба, а другой в блевотине.

— Савин сказал, что, как только набьёт ебало Пашке, то они вместе придут вкусить, и всё такое — ответил я — тот его носилками придавил сзади, шутник, бля.

— Надо пойти посмотреть, давно нет пацанов — тяжело и смрадно сказал Толик.

Он сошел с головы прораба и, затмив розовый проем, исчез в утре.
Я отвинтил горло «Соблазна» и выпил из него — утром из стаканов не пьют, запомните это! Занюхивайте только собственными рукавицами, иначе рано или поздно вас вышвырнут из поезда или вы продадите оставшуюся часть Родины.

Вставать не хотелось. Накануне я заснул сидя, как, впрочем, и проснулся — не стоя и не лежа. Но встать пришлось.

И всё из-за головы. Той самой Пашкиной головы, которую я тогда в темноте так и не увидел.

Меня позвал бригадир. Громко так и тоскливо позвал, как вымирающий вид.

Я неторопливо, как Вселенная, вышел на зов.

Где-то в начале я говорил про монументальность и назидание.

Так вот, я увидел это. Я увидел то, что простой обыватель назовет артефактом, иль как там его, забыл (голова, знаете ли).

На том же самом месте, где я оставил наших напарников с застрявшими носилками, они и были (напарники и носилки).
Только в этом зарождающемся утре все выглядело иначе и перпендикулярно жизни.

Придавленный носилками Ваня, с вывихнутой ногой уперся шапочкой с надписью «Puma» в отмостку и спал.

А вот Паша Молотов с заломленными, как я уже говорил, в прошлое руками, покоился рабочей головой в застывшем растворе — в последнем объёме, в последних носилках. И только сиреневый клочок шеи «оживлял» композицию, которую не в силах создать даже великий скульптор Вера Мухина.

Выпавший из кармана фуфайки Савина пустой пузырек «боярышника» как венок от правительства дополнял часть некрополя близ Сберкассы №50.

Видимо, ночью Ваня плакал, не имея возможности позвать товарища, который в толще бетона увидел белую дорогу и собаку по кличке Банга.

Это нелепо, скажете вы, и будете правы. Это крайне нелепо. Но ведь когда самурай погибает от меча, он счастлив, когда шахид замыкает провода, он счастлив. Значит, и Паша Молотов был счастлив, погибнув в труде, а не на остановке «9-я школа» или «Профсоюзная».

Вот только нам с бригадиром Толиком предстояло разбудить и вытащить Ваню Савина, выдержать тяжёлое объяснение с милицией, комиссией и прочей дрянью. Никто из нас не был счастлив, кроме суки-прораба, который ещё спал.

Я поднял пузырек «боярышника» и швырнул его в небо, которому наплевать на… Я не знаю, на что наплевать небу.

— Короче, достаём Савина, и… там ещё осталось. Пока менты не приехали, — строго сказал бригадир.

— У тебя деньги сохранились? — спросил я.

— Конечно! Поделим на троих, и Пашке на венок надо, — ответил тот.

Я считаю, он сказал правильно и вовремя.

А рассвет из розового становился обычным и гадким, как все сберкассы мира.