— И не важно с хвостом они или нет, понятно? — рубанул дланью воздух вахтёр Шапкин.

— Не согласен, должны быть атрибуты — упрямился слесарь по гидравлике Миша Болотов.

— На выпей салага, и послушай — сунул слесарю стакан Шапкин.

— Ведьма — это не киношная блядь с метлой и дохлыми крысами, это жуткая женщина, такая хитрая, озлобленная стерва, мечтающая нагадить тебе в тапки, ну в смысле всем, нам, человечеству то есть. А чем она пользуется в своих интересах какая нахуй разница?

Я проходил мимо вахты и захватил лишь это. При моём появлении собеседники наводили резкость, определяя кто перед ними.

Узнав меня, они продолжили прерванную беседу. Я был забыт.

— Ведьмы живут в замках — сказал я, пытаясь привлечь к себе внимание.

— Их и в общагах не мало, в замках живут потаскухи и чмошницы, ты дурак Беспяткин, там где деньги нет магии, только наебалово и продажность всякая, не путай — перебил меня вахтер.

— Согласен, посмотри на тех кто по телевизору пиздит, разве же это колдуны? — поддержал его Миша Болотов.

— Просто жулики и проститутки и ещё эта как её коррупция.
— В пизду политику! — рявкнул вахтер.

После этих слов я покинул хлебзавод и направился к своей «Ниве», понимая, что такие беседы обычно приводят к опрокидыванию столов и плохому сну в подсобке на куче ветоши.

Надо ехать домой. Надо ехать домой по этой раскисшей, вперемешку с мокрым снегом дороге. После смены настроение ровное как скошенное поле в дымке позднего тумана.

Вырулив на трассу я включил Таривердиева и под невероятный микс фортепиано с гулом покрышек ВлИ-5, покатил по тамбовской трассе в сторону Цемзавода.

Утро серое и сырое как плесень лениво ползло на меня.
Так же тяжко, словно на похоронах навстречу тащились автомобили с грязными стёклами.

Я только теперь понимаю, что если эта часть моей страны не была бы такой унылой, я бы не заметил её. Не заметил её, бредущую по обочине в яркой красной куртке, короткой, черной юбке до лобка и сапогах-гармошках.

Белеет парус одинокий… и так далее, подумалось как-то сразу. Больше ничего подуматься не успело, ибо она, ведьма в красной куртке, повернулась и неуверенно вытянула худую руку в мою сторону.

Я остановился и она быстро открыв дверь сунула в салон свою лисью мордочку.

— До города подкините? — почти взвизгнула она.

— Поехали — сказал я без эмоций.

— Люба — коротко отрапортовала она, дуя в бледные ладони.

Мы поехали молча, словно прощаясь с Родиной.

Я думал о кредитах, она походу ни о чём не думала и только смотрела перед собой, как будто на лобовом стекле включили телевизор.

— У меня денег нет — вдруг пробормотала она.

Я вздрогнул и посмотрел на неё. Да уж точно денег нет, поскольку в этом месте как правило бредут по обочине, те кто всю ночь скакал на металлических кроватях в одной из покосившихся дач и пил винные капли из липких стаканов. Я сам вот так ходил вдоль трасс, а порой и поперёк них.

— Я без денег катаю — успокоительно буркнул я.

— И сосать не буду.

— Это твое конституционное право, хочешь соси, хочешь не соси — согласился я.

— Спасибо — ответила она и уронила лицо в руки.

Я увидел эти руки и понял, что она скоро умрёт. Умрёт в чужой квартире, в чужой кухне, на чужом полу.

Это ни коим образом меня не удивило и не огорчило. Ведь, там где эта Люба проводит остаток своей, никчёмной жизни это обычное дело. Там нет эмоций и веры в светлое будущее, нет обязательств и кабальной любви. Там не готовят мясо в горшочках и не поют песен композитора Пахмутовой, не мечтают о крыльях, а лишь тихо молятся и молитвы те похожи на жалобы в управляющую компанию.

— Мне здесь остановите — сказала она, бледная и опустошенная.

— Пжалста.

Она вышла из машины на асфальт а районе виадука и не прощаясь, не благодаря пошла в сторону общаги местного техникума.
Собственно мне не нужно было этого прощания и всяких там «спасип». Меня ждали дома, а это многое значит. Вернее это значит всё, если тебя ждут дома.

А Люба шла в пустоту из всё той же пустоты.

Вы спросите, почему я так говорю, почему я уверен, что её никто не ждёт, а ей самой насрать на кого-то там ещё?

Я не смогу ответить на это, но поверьте это так. Когда-то я сам умер и эту смерть никто не увидел и никто даже не плюнул в мою сторону. Всё просто, мы на одной волне…

 

— Пей комрад, не парься, вся эта планета сделана из говна — орал Олежка тряся у мне перед носом бутылкой «Лимонной» с мутным отливом.

— Эта водка тоже из говна — схватил я стакан и кусок жареного минтая из столовой политеха.

Мы пили в домике, где за окном не сигналят машины и не пахнет шаурмой. Нас окружали только яблони и груши, груши и яблони, ну ещё может вишни и крыжовник, какая хуй разница, что нас окружало и кто.

С нами были три студентки из гуманитарной академии и поэт Красинский. Мы праздновали… стоп а что мы праздновали? Ну впрочем это такая глупость — знать поводы и мотивации веселья. А оно продолжалось из глубины веков и уходило в бездну будущего, словно луч света от тепловоза, прыгая по шпалам и обрезаясь о края рельс…

Люди проносились мимо, пьяными рожами и хохотали в уши как резиденты «Камеди клаб». Только что была ночь и на мосту блевала какая-то Оля, а тут вдруг раз, и на площадке автовокзала в пятнах солнечного масла блевал я под вывеской «на Белгород», а Олежка и поэт Красинский спали на лавочке.

Потом пришла милиция и нас поволокли в сторону от Большой медведицы к Святому источнику.

— Этот скот, принес цыганскую шнягу, там стиральный порошок и никакого гашиша — возмущался я перед раскрытой газетой «Известия» с куском бурого «пластилина».

— Придется дуть — отвечал кто-то с ножом и пустой баклажкой.
Сладкий запах плыл по комнате, а в альвеолах рождались маленькие человечки похожие на Салтыкова и Щедрина. И они давали образы, а мы их принимали как веру или допустим неверие.

И только на исходе века нам удалось добраться до электрички и уехать в глухие ебеня с садовым домиком и яблонями вокруг него. Только там мы смогли увидеть дальше пяти метров и удивились тому, что что мир это не выдумки поэтов, а самое такое говно, от которого можно вести летоисчисление и чего там ещё можно вести?
Мы сидели округ стола как в средние века сидели сэры и леди. Перед нами были рыбные останки и хлебная плоть. Палёная водка напоминала Москву и отдавала ацетоном.

— Тебя зовут Оля — спросил я у кого-то.

— Ира — ответила какая-та из них.

— Это важно, пойдем в каюту, там есть ложе.

— Ага.

И мы пошли в темную каморку, где на стене криво разверзся ковер на котором паслись олени. Там была железная кровать с блестящими шарами и какие-то тряпки.

Ира сняла свитер, под которым обнаружился чёрный, мощный лифчик, каждая половинка которого напоминала еврейскую кипу. Под лифчиком рвались наружу твёрдые ядра с сосками. Студентка гуманитарной академии рванула лифчик вверх и улыбнулась как президент на телемосте с народом.

— Сюрприз! — мурлыкнула она уже ничем не напоминая ни президента ни народ.

Честно говоря, я не понял в чём сюрприз ибо насколько мне известно под лифчиком могут быть только сиськи, и уж точно не святое писание иль там торт какой.

Сюрприз был гораздо ниже, под трусами на лобке. Такого куста я не видел отродясь. Из этих волос можно было изготовить парик сразу на двух Розенбаумов и еще бы хватило телеакадемику Федору Бондарчуку. На мгновенье мне показалось, что сейчас прозвучит — «Не думай о секундах с высока…»

Впрочем, я уже снял штаны и мы повалились на кровать как животные. Мы терзали друг друга по всем сторонам света и дышали как собаки. За дверным проемом разбили какую-то посуду. Потом я забыл что было.

 

Мы снова сидели за столом, а перед нами стояла девушка с рыжими, почти золотыми волосами и в серой, облегающей кофте. Ну в смысле не только в кофте, но и в короткой юбке, а ноги её оплели колготки с невыразительным рисунком. Лицо её было бледно, но в глазах горели огоньки.

— Значит, тебя кинули плохие парни? — едко допытывался Олежка.

— Твари конченые, нарики, но я деньги спиздила и теперь они без «ширева» останутся — гордо ответила она.

— Они же тебя найдут и ёбнут — сказала одна из студенток.

— Заебутся пыль глотать

— А ты глотаешь? — встрял в допрос поэт Красинский.

— Всяко…

— Налейте ей кубок — приказал Олежка.

— Глотни.

Рыжая выпила водку по правильному и щелкнула пальцами требуя закуси.

Ей дали помидор.

Она словно вампир впилась в него желтыми зубами и капли крови брызнули направо, а затем налево.

Дальше всё покатилось по трафарету.

Мы много говорили о машинах, новых бандитских сериалах и о деньгах. Анекдоты и водка, водка и анекдоты. Мне порой казалось, что мы все — это длинный, неинтересный анекдот без смысла и юмора.

Танцевали мы под Трофима, а впрочем под что ещё можно танцевать в больной стране.

И на фоне размытого настоящего, где в потоке времени мелькали задницы и жареный минтай, я вдруг увидел как рыжая гостья подтянула у поэта бумажник, словно в каком-то кино. Весь прикол был в том, что она заметила, что я увидел и улыбнулась мне. Улыбнулась словно кошка, если конечно кошки умеют улыбаться.
Это преступление перед личностью вдруг стало нашей, безумной тайной, которую стоило беречь и холить. Во веки веков, аминь!

 

Потом мы вышли на крыльцо.
В саду туман запутался в ветвях яблонь и груш и серое солнце еле еле освещала старые доски и зелёную бочку из под растворителя с дождевой водой.

— Я такая вот, самая обычная блядь — сказала она и пар из рта поплыл рваной тряпкой.

— Ну давай расскажи как тебя кинул принц, а ты в отместку пошла по хуёвой дорожке, связалась с плохими ублюдками и всё такое — разозлился я.

— Никто меня не кидал, я сама все рулю, какое тебе дело.

— Никакого дела нет, но вы всё ноете, ноете, а потом бабло пиздите и удивляетесь почему вас бьют и ни во что не ставят.

— А кто ноет?

— Ты.

— Я пошла.

— Бумажник отдай и живи как-нибудь полегче.

— У меня нет денег.

— Это твои проблемы, а водки мало…

 

Она сунула мне награбленное в руку и колготки с невыразительным рисунком зашевелились

в сторону городского шоссе. Ещё с минуту её рыжая голова и красная куртка мелькали меж кустов крыжовника и покосившихся заборчиков. Потом она исчезла. Мне так хотелось, что бы она исчезла навсегда, эта одинокая блядь с лисьими глазами.

Я вернулся в домик, где вся публика уже мычала в разных тональностях, а запас водки подходил к концу. Это был момент когда надо было решать — идти до ближайшей «точки» или допив остатки упасть на дно.

Решили совершенно по другому. Мы бросили все как есть и отправились девственными тропами в сторону старого кладбища, за которым находились общаги ПТУ №17. Там же был круглосуточный павильон «Диана», где можно было взять чего в долг.

По дороге студентка гуманитарной академии жаловалась и вздыхала о потерянной, красной куртке.

И собственно резали нас возле городской свалки. Вернее резали меня, а остальные убежали к домам. За что резали, я вспоминать не хочу ибо был неправ и злоязычен, а они пьяны и упрямы.

Потом убежали и они, а я остался на картонной упаковке от холодильника «Атлант», рядом с мусорными пакетами.

Их блестящие, черные бока отражались в спокойных лужах, а грязь которая возможно переживет Апокалепсис, смешивалась с моей кровью словно на палитре у пьяного художника.

И думалось мне, что когда нибудь напишут картину, где бордовый цвет будет главным, а жёлтый и бирюзовый второстепенными. На этой картине не будет сюжета, а только люди. Люди с книгами в руках и ещё велосипеды.

Умереть легко. Но только я не хотел умирать. Я не хотел умирать лишь потому, что забыл сказать той Рыжей, что если нет денег, то это хорошо и никакая это не проблема.

Конечно она не поверит и умрёт в чужой квартире, в чужой кухне, на чужом полу. А я только подвезу её на грязной «Ниве» бесплатно и поеду домой, где меня ждут. Ждут ведьмы и не важно с хвостом они или без.